Никифор и братство Христово

Никифор с омерзением мел листья, прилипшие после дождя к мокрому асфальту, стараясь каждым рывком скорябать как можно больше этих противных клочков, ошмётков умирающего лета. Конечно, можно было оставить это дело до завтра и подождать, пока тротуары подсохнут, но ждать – это значило ничего не делать. По опыту же ничего не делать автоматически означало в скором времени напиться, если было чего и было с кем. А поскольку чего и с кем были понятия очень растяжимые, часто спонтанные и крайне туманные, Никифор постановил сегодня поработать подольше, перед тем как приступать к поискам заветной влаги. На свежем воздухе думалось к тому же свободнее, а за работой время летело незаметно. Заставлять себя не приходилось, движения давались легко, и дворник улыбался, что-то намурлыкивыя себе под нос; вспомнился какой-то очень старый фильм, в котором главный герой возвратился после тюрьмы на гражданку, устроился на работу слесарем, и, проработав с напильником пару часов, глядел на свои намозоленные ладони и радостно восклицал: «Помнят, руки-то, помнят!» Руки Никифора не только помнили, но и не представляли себе другой работы. Движения выходили четко, почти механически, как у первоклассных ходиков.

«Ты только подумай, четверть века на одном месте, когда кругом такие водовороты. Некоторые и столько не живут. Раньше вот за имя дразнили. Мальчишки кричали вслед: «Достань светофор, дядя Никифор!» А теперь, ты только подумай, по последним слухам ( распространяемыми бабкой Анисьей и ее командой) в соседнем дворе уже и Ярополк, и Никодим появились. А в доме пятнадцать у новых жильцов сынишку Святозаром окрестили. Кто бы лет десять назад сказал, что мое редкое имя будет вытеснено другими, еще более звучными, и не поверил бы, только посмеялся. Теперь такое происходит, что и грустно, и смешно, но смеяться как-то не получается…»

получается – эхом прозвучал снаружи обрывок чужого разговора и заставил Никифора оставить свои размышления. Он прислушался. По тротуару размеренно шли два молодых человека, один из которых, скрестив руки за спиной, внимательно слушал, а другой его в чем-то красноречиво убеждал, раскрыв ладони рук наверх, как если бы собираясь помолиться.

-« Блаженны нищие, павшие духом» – говорится в Евангелие, – поучал он своего собеседника, – я долго думал над этой фразой, выискивая смысл каждого слова. И в итоге пришел к выводу, что блаженство заключается в неведении. И тот, кто не ведает и потому опускается на социальное дно, и есть избранник божий.

– А как же с другими? – спросил его товарищ по прогулке, – что делать нам, как ты говоришь, строптивым и несмирившимся?

– Я тебя понял, Андрей, – не задумываясь, ответил первый, – ты не хочешь прислушаться к голосу господа нашего. Строптивых ждет чистилище, а за грехи воздастся каждому. По делам нашим будем судимы. Так что надо усмирять гордыню, отсеивать сомнения. Ты знаешь, я сам раньше не верил. Вот смотри… – обратился он вдруг к Никифору, который прекратил свои поступательные движения, чтобы уступить дорогу философам.

– Здравствуйте, позвольте представиться, Олег Николаевич Христов, а это мой коллега, Андрей Нагайских. Скажите, вы верите в бога?

От неожиданности Никифор даже крякнул и быстро заморгал, пытаясь осмыслить происходящее. Толкового ответа у него не получилось. Вместо этого он только промычал нечто нечленораздельное, желая выразить легкую неуверенность.

– Вот и прекрасно! – почему-то обрадовался Олег Владимирович, торжественно поглядывая на своего спутника. – Мы вас хотели бы пригласить на библейские чтения. Вот вам моя визитка,- он протянул Никифору бумажный прямоугольник, судя по всему аккуратно вырезанный из цельного куска бумаги для принтера. На визитке значились имена, номера телефонов и крупная надпись «Библейские чтения в ДК Железнодорожников», под которой красовалось дополнение «Вас приглашает Братство Христово».

– Здесь номер моего мобильного телефона, – продолжал он ласковым, вкрадчивым голосом, – если вы вдруг решитесь. Мы собираемся каждую субботу, чтобы почтить имя бога нашего Иисуса Христа.

– У меня нет телефона, – объяснил Никифор извиняющимся тоном, с трудом переваривая обилие свалившейся на него информации.

– Ничего страшного, – убедительно заговорил Олег Владимирович, – вы так приходите. У нас и еда имеется, напитки и даже музыкальное сопровождение. Скучно не будет в любом случае. Мы почтем за честь иметь среди нас такого замечательного человека.

Никифор в замешательстве потоптался на месте. То, что на сборах присутствовали еда и напитки, ему понравилось, но религиозность была ему чужда, и кроме того его пугал нескрываемый восторг молодого человека. Этот восторг он как-то бессознательно увязывал со стародавними временами, уже почти истершимися из памяти. Где-то в подсознании были еще зашиты мутные картинки из пионерских и комсомольских сборов, когда вожатые с нездоровым задором, переходящим в истерику, повествовали о преимуществах коммунистической строя над любым другим. При этом сомневаться в их словах было сложно, так как другого строя никто на себе не испытывал. Наблюдая за реакцией Никифора, агитатор переменил тон и стал говорить вкрадчиво, почти заискивающе:

– Да вы не сомневайтесь, у нас все люди простых профессий, никаких заумных речей не будет. Все на доступном для простого народа языке. Вас как зовут? – Никифор прошамкал свое имя. – Это потрясающе, Никифор Фомич, клянусь богом, вам нужно обязательно посетить наши чтения! Вам у нас очень понравится, я уверен. Мы, так сказать, как раз по части Никифоров Фомичей совершенно недоукомлектованы. Нам как раз не хватает таких людей, как вы. Приходите обязательно. В субботу в десять в ДК Железнодорожников. Это так замечательно, что мы встретились. Это просто перст божий приказал нам встретиться. Так вы придете?

Никифор беспомощно посмотрел на Андрея Нагайских, как бы пытаясь найти в нем подсказку для того, чтобы отказать. Андрей же ободряюще улыбнулся и признался, что он и сам завтра первый раз собирается на чтения.

– Если хотите, – предложил он, наивно улыбаясь, – можем завтра вместе пойти.

«Вот и иди ты куда подальше» – захотелось вдруг нагрубить Никифору, – «на что я вам дался?» Вслух он произнес только скомканное «спасибо, не надо», объясняя, что ему еще вон до того угла мести и мести, и некогда особенно разглагольствовать.

– Вы работайте, работайте, – спохватился вдруг Христов, чем-то напоминая Ильича из исторических фильмов, – мы вас тут и, правда, от дела отрываем, а на чтения непременно приходите. Это дело чрезвычайной важности для всех нас.

Молодые люди распрощались и пошли дальше, а Никифор еще долго смотрел им вслед, медленно вникая в смысл сказанного. Он даже хотел по привычке сплюнуть, но в горле и во рту пересохло, и горький запах опавших и подмоченных листьев только подчеркивал эту сухость. Ему жутко захотелось выпить пива, чтобы хоть немного смягчить это гадкое ощущение, и, если бы у него имелось хоть сколько-нибудь денег, он это наверняка бы сделал. Сейчас же с пустым карманом далеко не убежишь, и потому нужно было усилием воли принудить себя таки домести до этого проклятого угла.

Только после этого героического поступка Никифор разрешил себе пуститься в Одиссею по истоптанному маршруту забегаловок, киосков, пивных, скверов и соседних дворов. Как правило, где-то встречался кто-то, также движущийся по воле провидения в направлении, указанным жгучим желанием. Если поиски были безуспешными, то Одиссея заканчивалась на пороге бабки Анисьи, которая то ли по благодушию, то ли по какой другой расположенности выручала его то стаканчиком бормотухи, то деньжатами. В обмен за «услугу» с ней приходилось разговаривать, а поскольку женщина она была одинокая, разговаривать приходилось подолгу. Разговоры же эти Никифора крайне утомляли. Ему казалось, что вместе с бормотухой в него вливается бормотание Анисьи, и от этого его непривычно мутило, и по телу растекалась неприятная дурь. Он каждый раз ловил себя на мысли, что холостяцкая жизнь имеет неоспоримые преимущества, и хвалил себя за стойкость. Поэтому этот выход был самым что ни наесть запасным.

Сегодня Никифору не подфартило, и его долгое, изнурительное путешествие закончилось все-таки у двери его болтливой соседки.

– Кто там? – послышался ее как всегда заигрывающе-заинтересованный голос, когда Никифор стукнул два раза по дверному косяку.

– Сто грамм! – нехотя признался он, не желая называть своего имени.

Защелка радостно брякнула, и дверь распахнулась. Бабка Анисья – маленькая, юркая, с волосами пепельного цвета, зачесанными гребешком назад, носила свою излюбленную юбку в крупный горошек и самовязаную кофту. Еще даже не полностью открыв дверь, она радостно зачирикала:

– Никифорушка пожаловал! А я-то думаю, не иначе как дед Косыгин собственной персоной нарисовался. Кто еще в такое время придет Анисью навестить?

– А чего тогда спрашиваешь? – с раздражением в голосе спросил Никифор. От Анисьного щебетания у него уже начало постукивать в висках.

– Это я так, для профилактики, – жеманно ответила Анисья, отступая от двери и приглашая Никифора войти, – сам знаешь, теперь вона и ветеранов грабят, режут, пытают. Совесть то у людей, похоже, кончилась. Вот тут в магазине засранец какой-то без очереди вперед лезет, а я ему говорю, где у тебя совесть то, бес ты окаянный. А он мне на это, там, где совесть была, хрен вырос. Вот такая молодежь пошла, хрен, говорит, вырос. Все с хренами и без совести. А ты, поди, бражки выпить хочешь, истомилась душа, пересохло горло?

Никифор уже трижды пожалел, что постучал в дверь своей беспокойной соседки. Но положение было безвыходным, а, значит, и этот бурлящий водопад из историй, сплетен, причитаний и нравоучений был неизбежен. Он только молча кивнул и по привычке прошел на кухню, где Анисья хранила результаты своего пивоварения.

Анисьин муж, дед Петро, ветеран ВОВ, уже лет десять как преставился. «Не выдержала душа его резкого поворота, выпорхнула» – объясняла Анисья своим подружкам причину его смерти. С тех пор она была в вечном поиске и, как человек проворный и чрезвычайно энергичный, уже через пару месяцев нашла себе другого спутника жизни. Дед Гурген продержался на посту целый год, потом под предлогом посещения родственников уехал в Армению и с тех пор не появлялся. Анисья страшно переживала, писала письма, звонила на Главпочтамт, пыталась навести справки и даже грозилась поехать в бывшую союзную республику и там, на месте, разузнать, что да как. Но долгие поиски и бессонные ночи измотали ее, и она решила, что лучше будет не переусердствовать, а направить свою энергию в другое русло – поиска суженного здесь в городе, по ее выражению, «не отходя от кассы». Основной удар пришелся, как и следовало ожидать, на живущего по соседству Никифора Фомича. Но тот был неразговорчив, угрюм, и, следовательно, неприступен как скала. По всей видимости, именно эта неприступность и делала деда Косыгина таким лакомым кусочком в глазах Анисьи, так что даже его тяга к горячительным напиткам не отпугивала ее. Как раз наоборот, это была та самая приманка, на которую сосед редко, но все-таки попадался. Ну а то, что последние семь лет словесный артобстрел не принес видимых результатов, ее не очень смущало. «Вода и камень точит» – любила она говорить, сидя на лавочке с подружками.

– А меня тут на собрание пригласили, – признался Никифор, ощущая как первый заряд браги сползает по пищеводу и согревает желудок.

– Что за собрание такое? – не поняла Анисья, поток ее свободомыслия на секунду уменьшился, и в глазах заблестело любопытство.

– На вот, – Никифор достал из кармана незатейливую визитку и прочитал, – братство Христово, библейские чтения.

– Ты что! – распахнула глаза Анисья и в знак протеста замахала руками, когда Никифор положил бумажку на стол, – это же секта, они там, прикрываясь библией, мозги промывают и из людей последнее вытягивают. Ни за что не ходи! Вот у Клавдии родственники из Астрахани попали к «свидетелям Иеговы», все продали, ходят теперь только по домам и милостыню собирают. Неправда это все, что они там рассказывают.

– Вот ты говоришь: правда, неправда. А что такое правда? И где правду эту твою искать, – расфилософствовался вдруг Никифор, – вот раньше газета была «Правда», потом сказали, что там все неправда была. Я ее, правда, не читал, но все равно, – споткнулся он о свои же повторения.

Анисья, обрадовавшись словам Косыгина, закивала головой и заподдакивала:

– Тогда своя правда была. Бога не было. Все в пятилетку верили. Ленина вместо икон на стены вешали и других всяких вождей. А теперь у каждого свое.. Я вот теперича и в церковь хожу, хотя мой Петро этого бы не одобрил. Еще бы, он на политбюро молился, а тут вместо политбюро попы на Мерседесах ездют. Эх, не выдержал он поворота, понеслась душа в рай. А давай-ка я тебе еще бражки плесну?!

Никифор встрепенулся, расправил плечи и подул в пустой стакан, разгоняя последние капли, всем своим видом одобряя предложение.

– Только вот все, что вне церкви, мне не нравится. В церкви вроде и иконки, и позолота, и сама атмосфера торжественная как-то располагает, а в энтих сектах, там что-то непонятное говорят. Что-то крутят, вертят, запутывают, это не по мне. А ты чего же в верующие подался?

Никифор отрицательно замотал головой, быстро закусывая хлебом и луком. Анисья понимающе закивала:

– То-то я и удивилась, чего это тебя на путь праведный потянуло. Ты вроде бы человек сдержанный во мнениях. Не человек – кремень, – она похвально похлопала его по руке, которую он тут же брезгливо одернул со стола.

– Я это, пойду, наверное, – проговорил он сквозь жеваный мякиш и остатки лука. Но, глядя на хитрый взгляд хозяйки и ее руку, склоняющую банку к стакану, он понял, что отвертеться от Анисьи будет не так уж легко.

– Да ты пей, пей, не стесняйся, чего как не родной, – захлопотала сердобольная хозяйка, – а если я чего не так говорю, то ты не сердись. Я и помолчать могу. – И она действительно помолчала с минуту-другую, скосив взгляд на кошачью миску под батареей. В непривычной для этой кухни тишине слышно было только, как тикают часы, и как Никифор тяжело дышит после очередного залпа брюхобойных орудий. Молчать Анисье было невмоготу, и глаза ее пошли на выкат, будто обремененные страшной тайной.

– Ситуация сейчас такая, сам понимаешь, – прорвало наконец плотину, скрепленную обетом молчания, и на Никифора излился поток «секретных сведений», – дерьмократия: Каждый делает, что может, а не то, что хочет, а про умеет я вообще молчу. То есть не в том порядке. Дочь мне недавно звонила, говорит, сидит на телефоне, продает какие-то картриджи. Хотела поехать в Турцию этим летом, но кризис, зарплату урезали. Решила переждать. А ведь мечтала стать учительницей начальных классов. Но в жизни ты хочешь одного, можешь другое, а получаешь совсем фигу с маслом и еще пендель в придачу… Зинаида вон книжки из библиотеки таскает и их на толкучке продает. Все равно, говорит, их никто не читает. А я думаю, раз продает с рук, значит читают, только в библиотеку не ходят. Немодно. Невыгодно. Неохота.

На кухню забежала кошка Марфушка, Анисьина любимица, заскочила хозяйке на колени, заурчала, принялась ластиться.

– А что толку возмущаться? – задал Никифор свой излюбленный вопрос. Его состояние уже вполне соответствовало его фамилии, – Хрен редьки не слаще, только настроение себе портить. Вон кошка сидит да урчит себе, нехай все в порядке.

– Как же не причитать, когда всяких пустяков хочется, а возможностей нема? Одно что попричитать да успокоиться. Что еще поделаешь? – созналась Анисья.

– Копать нужно! – постановил дворник Фомич и стукнул кулаком по столу в подкрепление своего восклицания. От громкого звука кошка вскочила с колен хозяйки и бросилась прочь из кухни, видимо, вспомнив о каких-то важных делах по соседству. – Взял лопату и пошел мотыжить. Чего лясы точить!

Анисья тоже всполошилась, зашикала на своего гостя, замахала руками:

– Будет тебе. Эко ты расходился! Соседи услышат, подумают, совсем старая спятила – буйствует, оргии закатывает.

– Ты чего мелешь, бабка! – праведно возмутился Никифор, – Какие еще оргии?

– Ну, это когда все визжат, кричат, голяком бегают – безобразничают, одним словом, – разъяснила Анисья по-секрету,- я по телевизору видела. Тут нет да нет, такое показывают, что я бы никогда и не подумала. Она всем выражением своего усталого лица изобразила те бесчинства, которые она видела по телевизору.

Никифор нервно заерзал. Если бы не эти россказни, еще можно было бы сидеть и сидеть. Приятное тепло обволакивало его закостенелое тело, заставляло размякнуть, раскиснуть, осесть в невидимую лоханку, наполненную суррогатом из Анисьиных бредней и обрывков собственных мыслей. «Хороший человек – Анисья», – подумалось ему, -«только вот говорит много, языком мелет, словно хвостом метет, не остановишь. Эх, кабы она наливку готовила, да помалкивала – цены бы ей не было…» Анисья как будто уловила его мысли и в задумчивости водила подушечками пальцев по поверхности стола, проверяя его поверхность на предмет наличия мелких неровностей.

– Наверное, это старческое: Я вот все чаще задумываюсь над вопросом, – наконец подала она голос, – зачем мы живем?

Никифор, который только что принялся закусывать луком, поперхнулся и зашелся кашлем. Пока он бухал в кулак, Анисья с умилением наблюдала за его покрасневшим лицом выпученными глазами, как если бы видела в его кашле предзнаменование.

– Про себя я так мыслю, – продолжала она, после того как ее гость прокашлялся и теперь, кряхтя, вытирал платком потную физиономию, – у меня есть дочь, внучка, в них я вижу продолжение рода. Там, может, когда чем подсобить могу, поддержать добрым делом, ласковым словом. Толку, конечно, с меня мало, но, тем не менее, есть хоть какой-то смысл. А ты чего? Живешь как бобыль, ни себе, ни людям, только метла да сто грамм на посошок.

Никифору показалось, что он понимает, куда клонит хозяйка. Она налил себе еще браги, горько усмехнулся и выпалил:

– А я бабка, живу, чтобы запасы уничтожать. Ты запасаешь – я уничтожаю, – с этими словами он опрокинул стакан в бездонную воронку своего рта. – Вот у нас солидарность и получается. Эта, как ее? Гармонья!

Анисья обиженно захлопала водянистыми глазами и залепетала:

– Я с тобой серьезно, а ты мне со своими шутками.

– Ты что, Анисья! Какие шутки?! – разошелся Никифор, – я на полном серьезе! Добро на говно тоже надо уметь переводить. В рамках борьбы с пьянством. Вот меня к тебе и заслали, чтобы разведать и уничтожить. – Он наклонился к ней, чтобы убедить ее выражением своих помутневших глаз в том, что не шутит. Организм неправильно истрактовал его движение и вытолкнул наружу порцию слежавшегося воздуха, которая с рыком вырвалась из его зловонной пасти. Он театрально прикрыл рот рукой и попросил прощения. Потом, глядя на огорошенное лицо Анисьи, в нем проснулись легкие иголочки совести. Они кололи его сквозь онемевшее сознание и допускали продолжения банкета только после всеобъемлющего раскаяния.

– Ты это, – сказал Никифор, примирительно заикаясь, – я не со зла это, просто вспылил. Просто ты как-то некстати, под руку что-то ляпнула. Я эти базары не люблю, ты знаешь. Вопросы зачем или там почему. Что толку-то?

Анисья обескуражено смотрела на своего гостя и скорбно молчала. Никифору стало жутко неловко от этого молчания, и поэтому, промямлив еще пару нескладных оправданий, он быстро ретировался. Придя домой, он быстро скинул сапоги и одежду и забрался под одеяло. Хотя сознание его было уже настолько затуманено, что провалиться в сон ничего не стоило, он долго еще ворочался, думал о назойливом вопросе и повторял себе под нос какие-то оправдания.

На следующее утро он встал с несвойственной ему решительностью, почистил зубы и даже побрился, хотя в это субботнее утро очевидная надобность в этом моционе отсутствовала. Он даже набрал в таз воды и долго плескал ее себе на спину и на грудь, растирая мыло по еще не проснувшейся коже, которая хранила следы складок неудачно скомканной простыни. Только лишь стоя перед зеркалом и застегивая ворот выходной рубахи, он вдруг осознал, что собирается на библейские чтения. В этот самый момент он не мог себе объяснить, когда он принял это решение, и прежде всего, почему он собирался с таким чувством непринужденной легкости, почти что радости или даже ожидания какого-то магического развития событий. Где-то в глубине его беспорядочной памяти копошилось похожее ощущение, связанное с последними днями армейской службы – ожидание конца опостылевшей муштры, предвкушение свободы действий и прежде всего наивная уверенность в том, что там, за воротами КПП, его ждут с нетерпением и готовятся к его появлению неизвестные ему люди. К глубочайшему его разочарованию, ожидание очень быстро превратилось в гнетущее чувство неизвестности, так что его воинская часть стала казаться райским уголком, где жизнь каждого из солдат была расписана по часам, предопределена на годы вперед. На гражданке же, вне забора воинской части, поиск места преткновения занимал все пространство, именуемое свободой, так что свободы как таковой и не ощущалось. Вместо нее присутствовало довлеющее чувство неопределенности, которое наполняли вопросительные местоимения с огромным количеством вопросительных знаков. С тех пор любые философствования и измышления, построенные на заведомо тупиковых вопросах осмысленности происходящего, действовали на него как сильный раздражитель. Тем не менее, видимо как раз эти Анисьины расспросы у нее на кухне и подействовали на Никифора таким образом, что в это субботнее утро, как будто под действием высших сил, он оказался в ДК Железнодорожников, выбритый, опрятно одетый, ожидающий чего-то из ряда вон выходящего.

В сравнительно маленькое здание дворца культуры набилось множество разношерстной публики, большинство из которых от Никифора не отличались ни внешним видом, ни выражением лиц. Даже в облике бывалых участников чтений, которых можно было легко определить по их повышенной активности, читалось любопытство, сравнимое с предвкушением раскрытия тайны запретного плода. Они, казалось, не подозревали о развитии событий точно так же, как и новобранцы. К Никифору подбежал уже знакомый ему Олег Владимирович. Он поприветствовал его по имени и обнял его так радушно, как если бы они были заправскими корешами и давно не виделись. Что-то внутри Никифора растаяло, исчезла излишняя напряженность, и он, может быть впервые за всю свою нелегкую жизнь, почувствовал облегчение, похожее, наверное, только лишь на то облегчение, которое он испытал в туалете после недельного запора.

Олег Владимирович подвел его к группе людей, среди которых находился и приятель Христова, Андрей Нагайских, и представил его как господина Косыгина, человека исключительных высоких моральных качеств. Странным образом ни это несообразное представление, ни общество чужих ему людей не было ему в тягость. Видимо, это заурядное объятие раскрепостило его настолько, что в нем вдруг проснулись хорошо забытые, забаррикадированные потребности обыкновенного человека.

– Никифор Фомич, скажите, а как давно вы верите в бога? – спросила его наивным голосом голубоглазая девушка, представленная ему как Юленька Митик. Ее миловидное овальное личико делало ее похожей на Аленушку с обертки одноименного шоколада, которым Никифору приходилось иногда закусывать. Глядя на смущенное лицо господина Косыгина, который по всем параметрам годился ей в отцы и, может быть, поэтому совершенно растерялся и не знал, что ответить, она спохватилась:

– Ой, извините, ради бога. Я понимаю, это, конечно, очень личный вопрос. У меня просто два года назад было видение во сне. Как будто мне является старец и говорит, а что же ты, девонька, не веруешь? А я его спрашиваю, вы кто дедушка? Он мне отвечает, мол я твой учитель, и ты должна слушаться всего, что я тебе скажу. И посоветовал мне пойти покреститься. Прихожу я в церковь, а там народу куча, кого не спрошу, никто ничего не знает. Спрашиваю ту старушку, что свечами да образами на входе торгует, где тут покреститься можно. А та на меня как налетела, ты что, говорит, правил не знаешь? Нужно сперва в очередь записаться, потом два месяца на подготовительные слушанья ходить. И книжку мне предлагает: «Как стать истинным христианином». Я ей на это объясняю, что у меня денег нет, а она мне, что же вы это девушка в храм без денег ходите, и тут же иконку позолоченную какому-то дяде тычет. Вот я и расстроилась, выхожу на улицу, чуть не плачу. Тут мне Олег Владимирович и повстречался. Не горюй, говорит, дитятко, это все наделанное в церкви, приходи к нам, у нас все настоящее. Вот так я и пришла в братство Христова. А тут и правда, все друг другу братья и сестры.

Подвижный «пастор» Олег Владимирович, все время летавший от одной группы к другой, с распахнутыми объятиями встречающий вновь прибывших, пробегал мимо и, по-видимому, услышал часть рассказа Юленьки. Он тут же обратился к ней:

– А что же Вы, сестра Митик, своих родственников к нам не приводите. Или они не верующие?

– Пытаюсь, Олег Владимирович, – начала объяснять Юленька, – но они ко всем делам относятся скептически, с недоверием, и если я настаиваю – раздражаются. Так что я не настаиваю.

– Ну, хорошо, хорошо, – смилостивился Христов, похлопал ее ласково по плечу и тут же побежал приветствовать каких-то старых знакомых. При этом он обнимал их так сердечно и крепко, что бывалые задыхались и, наверное, от радости бледнели.

Двери в зал открылись, и народ кучно, но размеренно, без давки хлынул внутрь. Между блоками рядов и у стен зала были наставлены столы, покрытые бумажной скатертью, с нехитрыми закусками, салатами и напитками. Никифор с одобрением заметил, что среди прочего на столе присутствовал и кагор молдавского разлива, с которого он сразу же снял пробу. Новобранцы схватились за одноразовую посуду и принялись поглощать предложенную снедь, в то время как искушенные участники чтений столов сторонились.

Сцена была незамысловато украшена парой ваз с бутафорскими розами, цветастыми лентами и портретами Христова. На портретах он был облачен в белую ризу, сидел в позе индийского аскета со сложенными на коленях руками и, подобно Бетховенским изображениям, смотрел исподлобья на своих приверженцев. Так же на сцене присутствовал кейборд, две гитары и несколько микрофонов. Двое молодых людей как раз сверяли настройку инструментов, и потому гул толпы, растянувшейся вдоль столов, прорезали редкие звуки электрической гитары.

Так как участники чтений к вину не притрагивались, а наоборот мирно друг с другом беседовали, поедая мелкими порциями приготовленные угощения, Никифор немного расстроился. Он наполнил бумажную тарелку первым попавшимся под руку салатом и присоединился к своим знакомым. Андрей Нагайских рассуждал в это время о сегодняшнем проповеднике:

– Мастер Христов сказал, что этот человек имеет огромное влияние в Белоруссии. Сам он из Могилева. Там родился и жил, пока ему не открылось слово божие, и с тех пор он ездит по Европе и проповедует. Когда мы его вчера встретили на вокзале, он мне показался наиобыкновеннейшим человеком. Пока не заговорил. Такая сила, оказывается, скрывается в этом человеке, хоть он ничем и не приметен. И что интересно: когда он говорит, все предельно понятно, но, когда замолкает, повторить уже не сможешь то, что он сказал. Остается только чувство. Это-то я и называю благословение.

Нагайских говорил настолько убедительно, что Никифор даже немного отвлекся от не покидающих его мыслей о кагоре и попытался себе представить, каким бы мог быть этот выдающийся человек. В раздумьях о высоких словах он вернулся к столу с благим намерением запить импровизированный оливье лимонадом, но газировка резко ударила ему в нос, и он подавился. Чувствуя всю безвыходность создавшейся ситуации, он схватил со стола бутылку вина, махом открыл ее и, торопливо наполнив пластмассовый стаканчик, выпил его жадными глотками. После свершения кощунственного акта причащения Никифору стало стыдно, и он воровато оглянулся, ожидая увидеть сотни негодующих глаз, презрительно испепеляющих отступника. Но оказалось, что его проступок никто не заметил: часть людей была все еще увлечена разговорами, в то время как большинство собравшихся уже смотрели на сцену. Там, на небольшом возвышении, в белой фелони стоял Олег Владимирович с микрофоном в руках и показывал знаками звукооператору, что он готов, и микрофон можно подключать.

– Привет, паства! – наконец прозвучало его обращение к аудитории. С видом опытного шоумена, ведущего корпоративную вечеринку, он улыбался во весь рот и задирал руки, как бы анимируя людей подходить ближе к сцене, и не бояться выплескивать свои эмоции.

– Я очень рад, что братство Христово пополняет свои ряды. Вместе – мы сила! Порознь – мы силос! Не забывайте эти простые, но мудрые слова. Возлюбленные, запомните, что мы находимся в животе у бога, и, как составляющие вселенского пищеварительного процесса, мы обречены на победу. Ибо руководит нами великий замысел божий, бескрайнее провидение великомучеников и благовестов. Давайте же возрадуемся нашему общему порыву сорвать вуаль с космических законов мироздания и слиться в экстазе космического благоденствия! Сегодня, как всегда, с нами группа «Вифлеемская звезда» – закончил он свою речь рифмой.

На сцену вышли музыканты в блестящих футболках с желтой звездой на груди и логотипом «ВЗ» на спинах. Они быстро разбежались по сцене, каждый к своему инструменту, и по сигналу клавишника затянули монотонную песню. Мелодия и текст меланхоличного гимна, видимо, были знакомы присутствующим, и они быстро подхватили слова:

Все будет путем

Если идти высшим путем,

Если смело ступить на путь,

Если прямо смотреть и не свернуть…

Что-то подобное доносилось до ушей Никифора, хотя он мог и ошибиться. Его смущал вид мирно покачивающихся людей, распевающих кто в лес, кто по дрова слова, значение которых ему было не понятно. Не понимал он и слов божественного агитатора, но тот говорил торжественно, и эта речь, наполненная высокими образами, заворожила его затуманенное сознание. Он вдруг почувствовал важность происходящих событий, как тогда, много лет назад, слушая политрука на армейской политзанятиях. Глядя на восторженные лица окружающих его людей, ему тоже хотелось быть участником этого таинства – «вселенского пищеварительного процесса», и он даже поддержал их одобрительные выкрики, не заметно для самого себя. Однако заунывные песнопения вернули его в реальность, и он, вглядываясь в сосредоточенные физиономии певцов, вдруг почувствовал себя одиноким и никому ненужным – маленьким корабликом среди бушующих волн, выплескивающих звуки. Он постоял немного, пытаясь разгадать тайну подобострастного выражения лиц поющих, потом сделал нерешительный шаг к початой бутылке кагора, потом еще один, потом еще… Спустя несколько минут Никифор уже отводил душу, поглощая вино крупными глотками и закусывая всеми видами съестных припасов. Со стороны могло показаться, что человек, поглощающий содержимое «поляны чревоугодия», задался целью попробовать каждый вид и каждый сорт диковинных яств. Как будто целью его присутствия на этом представление было наесться на всю оставшуюся жизнь, провести которую придется в голоде и лишениях. Если бы музыкальное сборище не было так вовлечено в песнопение, то кто-нибудь наверняка заметил бы странную закономерность: чем жалобнее пел хор, тем больше налегал Никифор на еду, и чем веселее звучала музыка, тем чаще подливал он себе в стаканчик.

К тому времени, как музыкальная часть библейских чтений подошла к концу, Никифор уже успел наестся и изрядно поднабраться, и теперь сидел в сторонке в одном из кресел и благодушно посматривая на ликующих поклонников группы «Вифлеемская звезда». Он похвалил себя за правильное решение, принятое сегодня утром, и подивился, что Христово братство так мало заинтересовано в празднике живота. «Неужели им хватает этих скучных песен» – спрашивал он себя. Глаза многих участников музыкальной процессии истерично поблескивали и предательски выдавали влагу умиления, скопившуюся в уголках глаз. Многие, казалось, смотрели куда-то в пустоту, находясь во власти внутренних размышлений. Если чей-то взгляд мимолетом и падал на развалившегося в кресле Никифора, то взгляд этот не был осмысленным и отображал некое подобие Зазеркалья, отчего любителю кагора делалось неуютно. Зря рассчитывал он на милую беседу в группе полюбившихся ему сотоварищей. Соратники, воодушевленные коллективным песнопением, казалось, не замечали ни его довольную улыбку, ни своих же воодушевленных коллег, а просто были погружены в сладостное безумие, некую потустороннюю прострацию.

На сцене опять появился Олег Владимирович в белой ризе, накинутой поверх костюма.

– Да здравствует, братство Христова! – заверещал он в микрофон, и братство, услышав в его словах потайной смысл, всколыхнулось и разразилось ликующими возгласами. Предводитель братства выкрикивал короткие предложения, и толпа начинала одобрительно выдавать ему в ответ отдельные звуки, в совокупности сливающиеся в животный рев. Люди обнимались, целовались и даже подпрыгивали от восторга, a Никифор наяву осознал, что обозначает выражение «пол ходил ходуном».

– Братья и сестры, – продолжал предводитель братства, – сегодня у нас в гостях посланник божий, Василий эль Чакрахарти из Могилева. Два года назад он был при смерти, и ему снизошло видение свыше. Ангел небесный продиктовал ему послание землянам. В нем говорится о грядущем апокалипсисе и о победе божественного провидения над дьявольскими силами вопиющего беззакония. Он протестует против попрания основ вселенского мироздания. Вслушайтесь в слова его! Пусть мудрость его благочестивых проповедей вольется в ваши изможденные души и осветит вас светом высшего разума. Аминь!

Толпа взревела. На сцену выскочил маленький невзрачный мужичок в затертом костюмчике. Василий эль Чакрахарти больше походил на карикатуру на советского среднестатистического гражданина, чем на проповедника. Никифор удивленно пытался разглядеть в чертах этого несуразного, плохо сложенного человечка следы вселенского разума. Не обнаружив таковых, он сослался на трудности в фокусировании уставших глаз и, вздохнув, осознал всю безвыходность создавшейся ситуации: зрение придется лечить вином. И потому пока толпа ликовала и бесновалась, отвечая на бессмысленные выкрики «Мы вступаем на третью ступень благодеяния!», «Бог жив!» взрывом аплодисментов и восклицаний «Да!», «Аминь!», «Ура!», Никифор проследовал к заветным столам и возобновил курс лечения. Время от времени он прислушивался к речи проповедника, но понимал мало, в то время как окружение его превратилось в громадный, ревущий и требующий возмездия горный поток. Дворник Фомич рассудил, что для того, чтобы влиться в этот экстатично изрыгающий вопли организм ему потребуется все-таки довести себя до соответствующей кондиции, поэтому он с видом опытного естествоиспытателя отмерял в «мензурке» немного лекарственно-горючей смеси, выливал ее себе в глотку, поворачивался к сцене и внимательно слушал. Если эффект прозрения с последующим феерическим экстазом не наступал, научное исследование повторялось.

– Дети мои, – кричал прозревший из Могилева, – возрадуйтесь, ибо я пришел, чтобы донести до вас благую весть! Мы будем спасены! Нашим будет царствие небесное! Ура!

Толпа отвечала ему раскатистым «Ура!»

– Кара всевышнего свершится над всеми отступившими! Те, кто не с нами, те против нас! Две ноги – это мало, четыре ноги – это много! Великое озарение неизбежно! Мы предвосхитим пламенные события нашей эры! Мы разольемся живительной влагой по пустыне безбожия! Мы верим в небесную мудрость!

Братство подтверждали его восклицание благосклонным рокотом, выкрикивая заученные лозунги и обнимаясь.

– Космическая энергия уже накоплена. Мы готовы вступить на новый путь развития! Наши сердца бьются в унисон универсальному закону благоволения! Мы не рабы! Мы – дети абсолютной созидающей силы! Взвейся пламя очищения! Забери нас в высшие сферы космического разума! – кричал Василий, задрав голову к потолку. Люди смотрели вслед за его взглядом наверх, вздымали руки и выкрикивали обрывки фраз, услышанные ими из уст могилевского пророка. Никифор тоже посмотрел наверх в надежде увидеть там, среди тусклых ламп, обещанное пламя космического разума, но ничего не разобрал кроме грязных балок и замызганных кусков ткани, отгораживающих сцену от закулисья. Вдобавок у него закружилась голова.

– Мы благодарим тебя, Господь! Мы срываем завесу с таинства откровения! Мы внемлем потоку внеземной мудрости! Искупай нас в чистоте наисветлейших мыслей, искупитель! Иисус – ты лучший из всех богов! Спустись с небес! Возьми нас в ипостасии святого просветления! Мы готовы пресмыкаться! Нам в радость целовать твои грязные ноги!

Сознание Никифора постепенно помутилось. Вместо того, чтобы все больше и больше вникать в сказанное, он понимал тем меньше, чем больше кагора плескалось в его изможденном химическими реакциями теле первооткрывателя. Перед глазами его все кружилась от запахов, звуков и тепловыделений бушующей массы народа, который теперь как на экране кинотеатра действительно превратился в массу, расплывчатую и колыхающуюся как ванильное желе. Он уже не мог разобрать лица, а издаваемые звуки сливались в его голове в одно сплошное мычание и блеяние. И среди этого звериного гула выделялся только назойливый и пронзительный голосок провидца эль Чакрахарти, который подобно противному комариному писку звенел у Никифора в ушах.

Никифора тошнило от обилия пищи, людей и слов, и потому он сначала в отупение глядел на это море тел, движущихся по извечному принципу прилива и отлива, потом схватил как спасительный круг початую бутылку кагора, засунул ее себе за пазуху и поспешно вышел.

На улице светило осеннее солнце, изредка прячась за кучные игривые облака. Было свежо и прохладно. От резкой перемены спертого пространства на разряженный воздух у Никифора закружилась голова, и он пошатнулся, но тут же восстановил равновесие глотком вина. В ушах гудело, и от разглядывания потолка болел затылок. В тишину субботнего полдня из зала доносились какофонические звуки «библейских чтений». Он потряс головой, выбивая последние признаки слуховых галлюцинаций, и решительно зашагал прочь, увеличивая амплитуду своих колебаний все тем же излюбленным способом научного деятеля. Судя по солнцу уже было 2 часа пополудни, и Никифор удивился про себя, что заседание братства продолжается так долго, в то время как он справился со своей задачей за каких-нибудь 2-3 часа. «Хотя, что им? Они в угаре. Так и до вечера можно дотянуть» – подумалось ему. На душе его полегчало.

Во дворе на своей любимой лавочке около подъезда сидела Анисья и ее закадычные подружки, известные специалисты по шпионажу. Они по привычке обсуждали последние новости близлежащих домов и критиковали прохожих, обмениваясь ценными сведениями, поступившими в их контрразведывательное управление посредством сарафанного радио.

– Никифор Фомич сегодня у нас весь нарядный, гляньте бабаньки, – с ехидцей в голосе прокомментировала Анисья появление своего соседа. – Откуда путь держим, господин Косыгин, праздник ли какой нонче? – решила она подколоть вчерашнего обидчика.

– С библейских чтений иду, – признался Никифор. Он выпрямился, выровнял походку и попытался закрыть полой куртки красное пятно на рубахе.

– Вот то-то я и смотрю, начитался, – прыснула бабка Анисья, и подружки ее загыгыкали, – и вид, главное, такой начитанный, приначитаный. Говорила тебе, не ходи к этим еретикам, ничему хорошему они тебя там не научат. Вот только что причащаться…

Старушки покатились со смеху.

– Дуры, вы бабы, – обиделся Никифор,- сидите тут, кости людям моете. А там о высоком говорят, песни поют. Чакрамакра выступает.

– Чего говорят-то? – заинтересовалась Анисья, подталкивая локтем соседку по скамейке.

– Хана, говорят, земному шару. Спасутся только тюлени.

– Причем тут Ленин? – ослышалась Анисья.

– Это, наверное, по принципу: Ленин – живее всех живых. – подсказала ей бойкая соседка по наблюдательному посту.

Никифор только молча махнул рукой. В голове его все перемешалось: космическая энергия, ипостаси, тюлени, братство, кагор, эль Чакрахарти, Юленька, паства, Олег Владимирович…

Эти обрывки колыхались в его голове подобно волнам беспокойного моря и по всем ощущениям раскачивали его все сильнее и сильнее. Наконец, его морская походка не выдержала напора разгулявшейся стихии, и баркас, именуемый в миру Никифор Косыгин, резко накренило и выбросило на «прибрежный риф». В момент падения Никифор взмахнул рукой, крепко сжимающей трофейный кагор, и ухнулся в клумбу с цветами, в дребезги разбив бутылку. В итоге кораблекрушения рядом с остовом, подающим слабые признаки жизни, образовалась красная лужа.

– Убился! – в голос запричитали очевидцы происшествия, вскочили и неуклюже побежали к каркасу Никифора, мирно посапывающему в пожухлой траве. Они еще долгое время ходили вокруг жертвы библейских чтений, укоризненно качали головами и прицыкивали языком, затем схватили его за руки и потащили к подъезду, весело переругиваясь и перебрасываясь скабрезными шутками.

Сквозь сумерек опьянения Никифору чудилось, что он – дряхлый, отекший морж, которого толкают к проруби веселые, жизнерадостные морские котики, и он, понимая превосходство молодости над старостью, не сопротивлялся. Как раз наоборот, смирившись, все существо его тяготилось предвкушением погружения в холодную, освежающую жидкость подсознания, движимого сном. И вся реальность, нелепая и корявая по своей сути, казалась ему только лишь легкой зыбью на поверхности студеной воды, скрывающей следы погружения.

Author: adaniff

more info on adaniff.com

One thought on “Никифор и братство Христово”

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out /  Change )

Google photo

You are commenting using your Google account. Log Out /  Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out /  Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out /  Change )

Connecting to %s