Никифор и внеземные цивилизации

Никифор проснулся от странного ощущения в груди, которое кроме кашля и болезненных судорог ничего хорошего не предвещало. Комок между ребер пульсировал и грозил разлиться по телу маленькими иголочками. Хотелось спать. Во рту пересохло. Встать и дойти до крана? Нет уж, дудки. Лежи и не двигайся, если хочешь избежать иглоукалывания. Аппликатор Иванова, твою мать! Надо что-то предпринять. Но что? В таком разобранном состоянии? Попробуй, наловчись!

Минуты с две, впрочем, лежал он неподвижно на своей постели, как человек не вполне еще уверенный, проснулся ли он или всё еще спит, наяву ли и в действительности ли всё, что около него совершается, или продолжение его беспорядочных сонных грез. Затем с трудом разомкнув глаза, Никифор посмотрел с высоты подушки на свое обмякшее тело, разбитое долгими, но радостными возлияниями и вдруг осознал, что простой головной болью ему в этот раз не отделаться. Чтобы хоть каким-то образом отвратить наступление похмельного синдрома, он быстро опустил набухшие веки и попытался погрузиться в беспокойный сон, попросту притворившись спящим, как если бы этот глупый способ обмануть изнасилованный алкоголем организм хоть сколько-нибудь мог препятствовать возмездию.

О нереальности этого смешного плана ему уже минутой позже заявила пронзительная головная боль, столь знакомая Никифору из горького опыта общения с горькой. Боль била маленьким молоточком в висках и большим молотом в затылок, так что лежать и ничего не предпринимать означало в полной мере отдаться болезненным ощущениям. И, поскольку жалкая и по-детски наивная попытка решительно ничего не изменила, ибо похмелье, как известно, неизбежно по своей сути, держать глаза закрытыми тоже не имело никакого смысла. Сей постулат был отмечен торжественным открытием правого глаза, торжественным потому, что произошло это так медленно и царственно, как если бы этот глаз, оживший вдруг своей независимой жизнью, в одолжение хозяину и только в виде крайнего исключения выполнил свою непосредственную функцию.

Открывшись, глаз и вместе с ним Никифор с изумлением обнаружили, что находятся в компании маленького зеленного человечка. Точь-в-точь там, где клокотал комок неприятного ощущения, теперь приплясывала и переминалась с ноги на ногу маленькая человекообразная букашка. Человечек скатился на живот Никифора, оглянулся, развернулся и теперь несколько нахально смотрел в только что открывшийся глаз. От легкого испуга веко второго глаза молниеносно отворилось, и рот издал мычащий звук, призванный описать бескрайнее удивление. Второй глаз был явно более ленив, потому как, осознав отсутствие какой-либо непосредственной опасности со стороны маленького создания, он тут же, задрожав от переусилий, сладко прикрылся. Правый глаз с налитым кровью белком оказался более упрямым и глядел по-прежнему выпучено и изумленно. Он, по-видимому, решил принять вызов зеленого лилипутика.

«Вот же нажрался!»- подумал обладатель столь непохожих по своему характеру глаз и попытался зажмурить упрямца. Правый глаз выполнил команду неохотно и при первой же возможности снова открылся в знак протеста, а вместе с ним и более ленивый левый.

В голове что-то звякнуло… «Белая горячка, как пить дать…»

  • Сам ты белая горячка! Я горячая белка. Нет, горячая булка. Булкачный горя. Балканский горец. Горан Пулкович… Алеша Попович… Поп Алешин… Попал Ешкин…Головёшкин. Ёшкин Кот… – пропищало с его живота вереницей словообразований.

  • Заглохни! – должно быть крикнул Никифор, хотя то, что прозвучало из его непослушного рта, было слабо похоже на членораздельную речь. Скорее это был крик чайки, внезапно заговорившей басом.

Никифор приподнялся на локти, быстро заморгал непослушными глазами и попытался изобразить на распухшем лице гримасу потрясения. Лицевые мышцы слушаться не торопились, и гримаса, в общем-то, получилась, но только совершенно искаженная в своем выражении, отчего этот гордый носитель носа, рта и прочих необходимых для жизни приспособлений приобрел ещё более жалкий вид. Если бы кто-либо спросил его, что его больше удивляет – то, что с ним разговаривает маленькая шмакодявка, или то, что кто-то способен читать его мысли, он вряд ли смог бы ответить.

– Страдал Никифор от гангрены, Никифор от гангрены слег? – пропищал незваный гость.

  • Не понял? – промолвил онемевшим ртом Никифор и скривил губы. – Что за хрень?! Извиняюсь, не знаю как Вас по батюшке…

  • Никифор шел кудрявым лесом, бамбук Никифор порубал! – настаивал зеленый человечек на четырехстопном ямбе.

  • Харэй! Что ты тут за сквознятину несешь, паренек с ноготок… Не сдобровать тебе малый, нафик… Ох смотри разаобижусь я, дармидонтыч!

Вслух Никифор говорил какую-то ерунду, первое, что приходило ему в голову, а про себя он лихорадочно соображал, что там вчера такого могло произойти, что теперь у него зеленеет в глазах. «А может это инопланетянин? Гришка вчера трепался что-то там про пришельцев, про НЛО. Что, мол, зеленные они, уродливые, людей похищают. Тут он зашевелился от ужасной догадки, почувствовав себя наверняка не лучше, чем Гулливер в стране лилипутов, про которого он когда-то давно смотрел кинофильм. Меня хотят похитить! Нет, это же бред… Кому я сдался… На кой? На куй? Как исковеркал этот вопрос Гришка. На койкуй! Не кукуй! А что Гришка-то вдруг начал про инопланетян талдычить? Точно! Гурченка по телевизору на коне прыгала и что-то там про пришельцев молола. Шестнадцать гуманоидов… Зеленого цвета… Грустные и мудрые глаза… У этого-то глаза наглые… А Гришка уже датый и подхватил эту тарабарщину».

– Дурак этот твой Гришка, и уши у него холодные,- опять пискнул зеленый человечек.

Никифор в ужасе зашевелил пальцами ног. Пальцы ног тоже затекли и плохо слушались. «Так это же какой-то фокусник. Как те, что все по телевизору руками махали. Бабка Анисья все банки с водой заряжала. Крема разные вокруг телевизора раскладывала. А по ящику мужика какого-то показывали, с такой чумной фамилией, типа как Чумаз или Чумо… А, все они на Чу! И другого с гримасой вместо лица показывали, как будто его тазом огрели. Звали, что-то вроде Кашмарский, Кашеварский, Кашевротский… Как их там Анисья называла?

И Раиса Захаровна вчера тоже по телевизору употребля… ла! ла-ла-ла-ла ла… ла ла ла! это слово… Похоже на спирт «экстра» и еще что-то приятное, но неприличное, научное название… Секс… Точно!»

  • Извините, я не знал что вы экстрах… то есть этот как его… экстрасекс, – промямлил вконец растерявшийся Никифор и тут же осекся. «Что это я такое говорю, я же дворник, а не прокламатор. Что за слова мне с утра пораньше в голову лезут: экстрасенсы, чупа-чипсы, кашевротские, хуливеры… Так недолго и до дурки договориться. Сплошная галиматья. Лыково кульё.

Как бы в подтверждение его догадки, лилипут, по-видимому, обиделся:

  • Сам ты экстрасенс, и изо рта у тебя отвратительно воняет! Смердит, скажем прямо, какой-то несусветной вонью!

«Надо полагать, – подумал Никифор с легкой истомой, – что не розами пахнет. Самогон-то вчера солениями закусывали, салом, луком. Эх, хлебосольная жена у Гришки… Всем бы такую. Хохлы, они и в Африке хохлы… Не нарадуешься…Сварливая правда слегка. Ну так идеальных баб и не бывает…» Он ухмыльнулся, вспоминая вчерашние посиделки.

  • Ты бы еще лук чесноком заедал, балбес ты и остолоп! – выругался вдруг странный посетитель. Он все так же нетерпеливо топтался на месте.

  • Да ты с какой такой планеты прилетел, – еле сдерживаясь, возмутился поглощатель самогона, – ты вообще кто такой, товарищ, чтоб тут рабочий класс оскорблять ни с того, ни с сего?

  • Тамбовский волк тебе товарищ! – оборвал его маленький проходимец.

  • Чего? Какой еще волк?

  • Тамбовский волк, ну в смысле… Волконский тромб. Болконский труп. Тромбонский клон. Клонский бром. Гадский конь. Казюльский гад. Гадский июль… – начал опять быстро говорить человечек.

  • Охалынь, шибзик! – приказал Никифор. Пьяная голова шла кругом от сумбурных словосочетаний. – Ты кто такой, тебя спрашивают? Губаномид…

  • Моё имя слишком известно в Большом и Малом Драматических театрах,- перебил его тонкий голосок, – чтобы быть произнесенным в столь узких и недостойных кругах…

  • Да что ж ты несешь такое, братец!- возмутился ещё больше Никифор. Упоминание о неизвестных ему театрах не только не смутило, но ещё и оскорбило его. Конечно, ему надо дворничать, а не по театрам шастать…

  • Известно что — околесицу, – гордо заявил зеленый человечек и презрительно скрестил руки на груди, – белибердою сдобренную, мракобесие, чушь одним словом.

  • Да ты еще издеваешься!- взревел испытуемый и в ярости замахнулся на него кулаком,- да я тебя сей момент пришлепну, пришелец ты хренов!

От переизбытка чувств в момент удара Никифор даже зажмурил глаза, но тяжелая боль в месте приземления кулака заставила их снова распахнуться, и строптивый рот издал пронзительный стон. Живот свело судорогой, и его хозяину не оставалось ничего другого, кроме как с трудом повернуться на бок и схватиться за него руками.

Пришельцу это действие не только не причинило никакого вреда, но и вроде даже как-то насмешило. Он мелькал теперь где-то перед самыми глазами, и, казалось, покатывался со смеху, забавно задирая ноги.

  • Экий ты, батенька, забияка,- произнес он, наконец, по-ленински картаво, родительским голосом, заложив большой палец за бортик невидимого жилета.- Так ведь и покалечить себя можно. Пузо, чай, не барабан, чтоб по нему кулаками лупить! Ты это, братец, брось хулиганить.

От тихой, тупой злости Никифору сделалось дурно, так что даже потемнело в глазах.

  • Ах, ты козявка серобуромалиновая, – закричал было он, но изможденный голос сорвался и перешел в подобие жалостливого хрипения,- откуда ты только взялся на мою голову, тварь ты мелко-тараканья?! Козявка! Козюлька!

  • Я не взялся! Это ты меня взял и посадил себе на брюхо, будто мне делать больше нечего, как с грубиянами разговаривать. А за тварь ты мне еще ответишь! – насупился инопланетянин и скривил такую мину, что Никифору стало не по себе.

Ему даже показалось, что этот самозванец сможет каким-то образом привести угрозу в исполнение. Поэтому, на всякий случай несколько смягчив тон (а может, Гришка правду рассказывал про пришельцев), хозяин распластанного на кровати тела заговорил значительно дружелюбнее:

  • Да ладно, ты не серчай, малец. Тебя как звать-то?

  • Тимошкой кличут… Хотя для вас я – Тимофей Иннокентьевич!

  • Надо же, и у вас, значит, земные имена. Бог не Тимошка, видит немножко… А меня зовут Никифор Фомич Косыгин.

  • Знаю я, – опять оборвал его Тимошка,- мы как-никак родственники, как это неприятно сознавать.

  • Какие же мы родственники? – удивленно заморгал глазами Никифор Фомич и нервно сглотнул горькую слюну.

  • Самые, что ни на есть близкие – кровные, так сказать. Одно лицо, как папа и сын…

«Ах, вот почему у меня саднит живот» – догадался ярый почитатель выпивки и тут же анекдотично осекся:

  • Как так? Я это ты, а ты это я? Ерунда с горохом. Погоди, погоди, какой сын? У меня не может быть никаких сынов! Ты что несешь, пащенок?!

  • Несу я истину в массы безмозглые, обрюзгшие и обмякшие, сын мой, – поповским голосом проблеял Тимошка с издевкой. – А то, что мы якобы не похожи, это ты зря, ты в зеркале то себя видел?

  • Причем тут зеркало? Какие массы?

  • Вот такие же, как ты, лежащие, под которые вода не течет, и на которые солнце не светит. Ну как массы? Массы – не массы, а лужа посреди города, которую на орле не перелететь, на зайце не перескакать. Из того зайца тулуп вышел и пошел куда глаза глядят… На вот, полюбуйся на себя! – и малец извлек из кармана микроскопическое зеркальце.

  • Да видел я, – немного замявшись, промямлил Никифор, глядя на отражение своего зрачка — вчера, когда брился, налюбовался.

  • Налюбовался он, смотрите-ка, и слово-то он какое выбрал – налюбовался… Налюбовался?! Вот! – победно закричал зеленый нахал, – а сегодня ты выглядишь не лучше, чем я!

  • Что, такой же зеленый? – осторожно осведомился Никифор. Чем бог не шутит.

  • Ну, такой – не такой, – как будто гордясь своим ядовитым цветом, пожурил его Тимошка, – но после вчерашней синей ямы, ты отдаешь явной зеленью… Заплесневел, так сказать, испортился, а плесень какого цвета? Вот… Видал? Спирт кирял? Метаморфоза! – произнес он торжественно, по-профессорски показывая пальцем в небо.- Профукал, пропукал? Теперь гуляй, сокол! Да и вообще, синий там или зеленый, на человека ты мало похож, скажу прямо.

  • На кого же тогда я похож? – испугался не на шутку любитель горячительных жидкостей.

  • Какой же ты несообразительный, сказано тебе, на меня ты похож – как две капли воды!

  • Инопланетянин, чумак и хуливер! Ну в смысле, веришь в койкуй…

  • Да какого черта ты тут собираешь, дуролом? – в очередной раз возмутился Фомич.

  • Черта какого? Известно какого, рогатого с бородой, а собираю я, понятное дело, чепуху, – как истинный бюрократ дал справку Тимошка и поправил воображаемые очки на своей маленькой переносице. Голос его вдруг смягчился на интонацию мамы, отчитывающей своего непослушного сынка. – Ты давай мне тут, шалопай, не безобразничай!

– Сам ты шлёп холоп, Инохрентий! Вот что!

– А ты, Никифор, Ляпис-Трубецкой!

– А ты олух еловый, дубина стоеросовая, балда!

– Тум-балда, тум-балда, тум-балдалайка, – начал приплясывать сорванец. – Вы бы, Никифор Срамич, не срамились бы шамкать словечки казенные.

– Заливаешь ты ни в дудочку, ни в сопелочку, зелепукинское племя, бес окоянный, черт тебя подери.

– Ишь ты, как наш Никифор разбоярился, – нисколько не стушевался человечек, – оживел маненько и ужо раскудахтолся, в рот меня чих-пых!

Ну что было ответить на всю эту несуразицу? Слегка потрясенный произошедшим, Никифор вдруг почувствовал себя неимоверно уставшим и измотанным. «Я буду особо, как будто не я, – подумал он, – пропускаю всё мимо; не я, да и только; он тоже особо, авось и отступится; поюлит, шельмец, поюлит, повертится, да и отступится.» Никифор, почесав ушибленное место, сладко зевнул, и даже было закрыл глаза, приготовился погрузиться в царство Морфея: ему казалось, что первые сновидения уже начали витать вокруг раскалывающейся головы, маня и чаруя своими приятными, размытыми очертаниями. Затуманенным взглядом следил он за расплывчатой фигуркой незваного гостя, а тот как-то ласково и по-прежнему ехидно его спрашивал:

– Что смотришь невзначай, Косыга-прощелыга?

Никифор тоже ласково улыбнулся ему в ответ и со сладостью в голосе произнес:

– А пошел ты… к лешему, кишка тонкая…

Спасение не пришло. Покойную тишину прорезало слово, крутящееся проблесковым маячком в бездыханном пространстве:

  • Ме-е-та-а-ма-ар-фо-о-за-а

Как успел установить застывший в испуге Никифор, верещало зеленое создание, да еще так истошно, что, казалось, у кончиков волос появилось желание подвигаться, и они как то по-муравьиному бурно зашевелились. Из назойливого писка пришельца теперь гремела катушечная сирена, наводя ужас и парализуя. «Что такое? Скорая помощь? Милиция? Пожарники? Метаморфоза!», – вдруг подумалось Никифору. «Тьфу ты, что за ерунда!»

  • Ты чего это? – все еще пытаясь сфокусировать зрение, ошалело глядел он перед собой на зеленое пятно, пытаясь размять затекшие конечности.

  • Ты того это, дружок, давай-ка не выкабениваться… – все так же театрально продолжала глумиться малявка, – а то расфуфырился мне тут, развыёживался, развыкаблучивался…

  • Да хватит издеваться-то, в конце-то концов!! – заорал Никифор Фомич. – Ты что же, твою в дышло мать, совсем очумел, туды ее в качель. Совсем совесть потерял!? Больному человеку спать не даешь! Ёкорный бабай!

  • Это еще можно поспорить, кто из нас больше человек, а кто бабай, – обижено заметил мизерный Тимофей Иннокентьевич и еще больше позеленел.

  • Ну вот езжай себе на синпозиун и спорь! И там тебе скажут, что дворник Фомич – это человек, а ты, ученое отродье, только червяк. Энбриом, мать твою за ногу! – зло выругался человек-дворник и, почувствовав приятное облегчение, лениво почесал рот, параллельно обнаружив в его окрестностях однодневную щетину.

  • Чем же я не вышел по-твоему? – спохватился Тимошка.

  • Чем, чем… Ничем! Ни цветом, ни ростом… Ни рожи, ни кожи, одна жопка от морковки… И имя у тебя какое-то кикозное, – заявил Никифор и счастливо заржал, сообразив, что инициатива перешла к нему.

Маленький человечек поддержал обладателя вздымающегося живота своим тонким смехом.

  • Озорной вы какой, барин! Вам бы с таким талантом в цирке народ тешить, скоморошничать да прибаутничать, а вы тут валяетесь в мехах, да в пуху! Обломок человечества…— язвительно закончил свой смех человечек.

Никифору стало в очередной раз не по себе. Чтобы он не сказал, этот проклятый задира мог перевести разговор на него самого и вывести из себя; так же, как профессиональный боксер раскачивает соперника, чтобы послать его в нокдаун отточенным ударом в челюсть.

  • Слушай ты, осколок, тебе чего от меня надо? Ты можешь сказать?

Тимошка отрицательно замотал головой. «Ага, попался!» – возликовал дворник и осведомился ехидным голосом:

  • И отчего же ваша светлость не изволит отвечать? Нашкодил, теперь в кусты? Нафунял, и бежать? Наклюкался с утра видать тоже какой-то бодяги и буровит, сучье вымя!

  • Неразглашение тайны. Я же по природе врач, должен придерживаться клятвы Гиппократа, слыхал про такое?

  • Опять двадцать пять! Какой еще там домкрат?! Какой на хрен врач!? Врач – не грач! Врачи носят белые халаты и очки, и от них пахнет лекарствами — справедливо заметил Никифор — а ты же зеленый, как сволочь, и вредный еще к тому же.

  • Это ж, смотря какой врач! – пояснил Тимошка, – к бледным больным приходят врачи в белых халатах, а к синим — зеленые человечки.

  • Намекаешь на то, что я пьян? – с досадой спросил больной.

  • Намекает мальчик в койке, а я тебе истину говорю, все как на духу… Ох, и дух тут у тебя!

  • И что ж ты теперь лечить меня собрался? Дух ему, видите ли, не понравился. Койкей… Дак пустыми разговорами делу не поможешь, ты остограммиться дай, или немного рубликов на опохмелочку подкинь, а…?- заискивающе прошелестел Фомич.

  • Где ж это видано, чтоб разумная часть человеков подхалимам на опохмелку давала?

  • А ты что ж разумная часть человеков? – удивился Никифор, пропустив оскорбление мимо ушей.

  • Типа того. А что не похож?

  • Шибко мелковат, однако, да и несешь какую-то похабель!

  • Так это ж потому, что у тебя другая часть разбухла непомерно, вот я непохожий и получился,- объяснил Тимошка по-детски наивно. Он надул нижнюю губу и теребил ее указательным пальцем.

  • На засранца ты похожий получился, вот что! А я-то думаю, на кого он похож, что не слово, то ахинея, и базарит, и базарит! Давай лечи уже, доктор, прописывай порошки свои, скляночки… Не жизнь, а бодяга сплошная…

  • Прописал бы, да видать случай безнадежный… – развел руками человечек.

  • Это почему же это безнадежный? – оскорбился Никифор от безоговорочного диагноза и снова рассердился, – ах, ты шалупень мелкосошная…

Никифор отвернулся к стене и закусил губу. «Надо придумать какое-нибудь очень обидное обзывательство, чтобы эта жертва аборта побыстрее отвалила. Хоть у тебя ума и палата, но пора и честь знать, я же не лезу к тебе в больницу полы подметать, вот и ты ко мне не лезь со своими советами».

– Каким только ветром тебя только занесло в мои края, зараза ты малохольная? – просипел в раздумье дворник.

  • Попутным намело, голубчик, попутным, – донеслось из-за спины, – я ведь как сивка-бурка, вещая каурка, конек-горбунок, мальчик с пальчик…

Никифор повернул голову и прикинул расстояние до пришельца:

  • Слушай ты, пальчик с мальчик! Я тебе сейчас пальчик-то пообломаю! Будет тебе пенёк-горбылёк, – Никифор резко поднялся на кровати, пытаясь развернуться так, чтобы как бы случайно придавить назойливую козявку, но тот, видимо, распознав его намерения, каким-то образом взлетел и теперь парил в воздухе. – Шутник недоделанный, а ну-ка пошел отсюдова в лекарню свою драную! – от бессильной злобы хозяин кровати выкатил глаза и начал плеваться.

  • Как скажешь, дружище, — неожиданно быстро согласился Тимошка и весело рассыпался на множество зеленых шариков, раскатившихся по полу и постели. «Минуту полежали на солнце и растаяли… Шестнадцать пятнышек», – мелькнуло в раскалывающейся голове мимолетное воспоминание.

Он с отвращением принялся стряхивать шарики с кровати, но тут же вздрогнул. Ему почудилось, что в комнате еще кто-то есть. И точно! Позади того места, где парил мнимый пришелец, теперь отчетливо просматривалось перепуганное лицо бабки Анисьи, его назойливой соседки. Она тихо пятилась к двери маленькими шажками, как бы скрывая свое присутствие за медленными движениями.

  • Анисья?! Ты чего тут делаешь? Шестнадцать пятнышек, туды её в качель! – удивился Никифор. Он все еще стряхивал невидимые шарики.

  • Ась?! – вздрогнула Анисья от неожиданности и затараторила. – Так я того это, Фомич… За молоком пошла. Услыхала, что орешь ты, материшься, ну подумала, дай гляну, может, помощь кака нужна. И дверь, вот, была не заперта…

Она показала на дверь в доказательство своей невиновности.

– Ты чего кричишь-то? Глаза таращишь, я уже думала, сейчас на меня бросишься. До чертиков напился что-ли, али белку поймал? Буратинка. Деревяшечка…

Никифор смутился и даже немного покраснел.

  • Да нет, это я так, ты не видала тут такого гадёныша зеле..? – задумался он – Хмм… Это я так. Сон мне приснился. Кошмар про лилипутов… гуманоидов…

  • Про каких еще таких лилитутов-гунданоивот? – не поняла бабка Анисья, разбираемая нешуточным любопытством.

  • Да не важно,- раздосадовано отмахнулся Никифор. Он сидел на кровати и разминал затекшие суставы, недоумевая, куда вдруг разом исчезли это противные шарики. – Много будешь знать, скоро состаришься. Иди домой что ли, вари что-нибудь! Нечего тут глаза мозолить…

Как только Анисья нехотя удалилась, дворник Фомич облегченно вздохнул. Покрутил головой, вытер пот со лба. «Надо же, причудится же такое. И главное, тварь-то такая говорливая попалась, как диктор по телевизору. Слово не вставишь. Гаврила-галивер, мудило картонное, итить твою налево!»

Глубоко вдохнув и выдохнув, Никифор почувствовал, что протрезвел настолько, что может, почти не качаясь, сидеть на кровати. «Это дело надо отметить, – прояснилась в голове знакомая мысль, – а не пойти ли к Анисье и не взять ли на поддержание здоровья?»

Он спустил на пол ноги и с удивлением обнаружил, что на одной из них все ещё был кирзовый сапог, который он, по всей видимости, забыл или не смог снять вчера вечером. На второй висела грязная, полуразмотанная портянка. «Или все-таки это проделки непрошеного гостя?» – задумался он. «Нет, вряд ли, слишком мал, чтобы хотя бы один сапог поднять. Хотя шутник тот ещё. От такого, что хочешь, можно ожидать. Надо будет порасспросить Гришку поподробнее про этих инопланетян и экстрактов. Вот и повод зайти теперь есть…»

С сегодняшнего дня Гришка Акимов вырос в глазах Никифора и являлся неоспоримым специалистом в вопросах внеземных цивилизаций и того, как с ними бороться.

Кряхтя и чертыхаясь, дворник Фомич попытался было стащить заскорузлый кирзач и высвободить затекшую ногу, но через несколько минут сдался, подумав, что проблему можно решить и по-другому – в конце концов, вечером опять надо будет раздеваться, так что логичнее будет обуть вторую ногу. Он с легким стоном поднялся со своего опостылевшего ложа и побрел к двери, счастливо почесывая немного онемевший зад и радуясь, что уже протрезвел настолько, что можно снова набраться. Вот только бы вспомнить, куда делся второй сапог, а то походка выходит совсем уж как у хромоногого.

Около двери кирзача не оказалось. Для того чтобы проверить свою вторую гипотезу, Никифор встал в собачью позу и прямо из прихожей заглянул под кровать. Под кроватью кирзача тоже не было. Здесь нить его предположений обрывалась. Была, конечно, совершенно бредовая идея о том, что сапог похитила Анисья в отместку за его грубость, но вероятность такого злобного умысла со стороны настолько расположенной к нему соседки была крайне мала. Вариант с потерей сапога по дороге домой он отмел сразу. Такого не случалось, даже когда отшибало память и приходилось возвращаться на автопилоте. Автопилот всегда приземлял аэроплан Косыгина на посадочную полосу его кровати в целости и сохранности, пусть даже помятым, но полностью укомплектованным. Только лишь однажды, уходя из гостей, он одел по ошибке чужие сапоги на три размера больше и когда шел под гору, то от тяжести сапожищ начал разгонятся и так разшагался, что автопилот не выдержал крена, и Никифор на повороте ушел в кювет.

Теперь же он сидел на полу, расставив ноги, одна в сапоге, другая в окончательно размотавшейся портянке, и проводя рукой по слежавшимся волосам, смотрел прямо перед собой в одну точку. Как бы гипнотизируя пространство, он вынуждал его тем самым выдать страшную тайну. Тимошка, сапожка, картошка, мартошка, мартышка… Тьфу, ты!

Дверь за его спиной скрипнула. Никифор с трудом обернулся, ожидая самый худший поворот событий в виде появления зеленого мучителя, торжествующего над его беспомощным положением. Его опасения не оправдались. В дверь заглядывала всего лишь соседка Анисья, с любопытством рассматривая хозяина непослушных глаз и дезертирующих кирзачей.

– Никифорушка, – залепетала она, – а ты чего это тут не полу сидишь, да еще и в одном сапоге? Может тебе нездоровится? А я тут холодец тебе принесла, на пробу, а то ты, видать, гудел вчерась. Опять, поди, с Гришкой Акимовым квасили… Смотри, Косыгин, плачет по тебе синяя яма.

– Ты это, Анисья! – одернул ее Никифор, плохо переносящий «телячьи нежности» и нравоучения, – давай тут, не мельтеши! Не видишь, я думаю? Что такое сегодня с утра? Все с советами лезут. Как в дом советов.

Заявление дворника Фомича показалось Анисье абсурдным. Как можно сидеть полуразутым на полу, около входной двери и о чем-то размышлять, ей было непонятно. Но она здраво рассудила, что лучше будет не спорить и не устраивать дознание сейчас, а спросить потом, когда у соседа улучшится настроение.

– Ты сиди, сиди, – торопливо проговорила она, изображая проникновенное уважение к крайне важному процессу умственных экзерсисов,- я только холодец в холодильник поставлю, а ты как проголодаешься, так сразу же ать…

Анисья распахнула дверцу заветного агрегата, чтобы положить свое приношение на самое видное место, и тут же ойкнула от удивления. В пустых недрах холодильника, разделенных решетками на равные отделения, в самом центре сюрреалистической композиции в гордом одиночестве лежал кирзовый сапог, неаккуратно завернутый в газету.

Так как в искусстве бабка Анисья разбиралась крайне плохо, то и оценить по достоинству это произведение, достойное выставок Лондона и Парижа, она не смогла. Она просто замерла перед открытой дверцей и, казалось, пыталась разгадать скрытый замысел свободного художника.

– Фомич, а, Фомич, а ты чего это, уже сапоги стал в холодильнике хранить? Неужто помогает? Сапоги замораживаешь, чтоб не портились? – Анисье показалась, что смысл модернистской композиции заключался в простейшем приостановление процесса износа. – Ты где это вычитал? А на тряпки это действует? А то мне пальто демисезонное надо заморозить еще на пару годков.

Никифору стыдно было признаться, что он не имел ни малейшего представления о том, как этот злосчастный кусок кирзовой кожи оказался в холодильнике, и тем более, почему он был завернут в газету. Однако находчивость Анисьи сыграла ему на руку, и он радостно закивал:

– Вот, вот, знаешь, что-то сапоги стали быстро портится, так я решил новый способ испробовать. Говорят, помогает. Ты, вон, крема заряжаешь, а я так сапоги чиню.

– Да будет тебе, – зарделась Анисья, – вспомнил чего. Это когда было то? Нам тогда по телевизору голову то пудрили Чумаки, да Чубайсы, Чурномырдины разные. Лапшу на уши вещали, кто сколько хочет. Хотя Кузьминична говорит, у ней там какой-то шрам на самом деле рассосался. Брешет, наверное.

– Слушай, Семеновна, а ты в инопланетян веришь? – решился-таки задать свой наболевший вопрос Никифор.

– Что за Планетян? Акопяна знаю, про Мирзояна тоже слыхала… – произнесла Анисья отстраненно. Она как раз самым беспардонным образом нарушила постмодернистскую композицию и подменила сапог на кастрюльку с холодцом. Развернув кирзач и тщательно изучив его поверхность, она пожала плечами (видимых изменений профилактический холод не принес) и протянула его хозяину. Никифор взял холодный сапог и повертел его в руках, пытаясь выяснить причину, по которой он вчера решил переквалифицироваться в художники-постмодернисты.

– Да не Планетян, – возразил он нервно, – а инопланетяне, которые на тарелках летают, с других планет их засылают что-ли… Сапог как сапог, – вырвалось у него.

– Чего ты мне голову морочишь, – возмутилась Анисья, – то инопланетяне, то сапог. Не верю я ни в каких засланцев, тут у нас своих засланцев хватает. Вон по телевизору засланец на засланце, барабашки всякие и гурманоиды. Все кудахчут чего-то, кудахчут, как куры на насесте, а жизнь легче не становится.

– Это точно, – не стал спорить Никифор, мотнул портянку два раза вокруг правой ноги и принялся натягивать сапог-путешественник. Как назло, на дне сапога лежал какой-то мягкий податливый комок и мешал ступне проскользнуть дальше. Никифор недоброжелательно выругался про себя, вытащил ногу и, терзаемый смутным предположением, подозрительно осмотрел портянку. Подозрения не оправдались, и он облегченно вздохнул, заглянув одним глазом в голенище.

– Что смотришь невзначай? – пискнуло из сапога, и он в испуге отпрянул от отверстия.

– Слышала? – обратился он к Анисье голосом, выдающим неподдельный страх.

– Чего слышала? – Анисья озабоченно посмотрела на Никифора и покачала головой. – Ты не захворал ли, Фомич? На тебе лица нет.

– А на это ты что скажешь? – предвосхитил события Никифор и с видом фокусника-иллюзиониста, завершающего шокирующий трюк, перевернул сапог. К его удивлению из сапога вывалился не злосчастный Тимошка, а скрепленный резинкой ролик из плотно свернутых сторублевых купюр.

– Опаньки!!! – только и вскрикнула Анисья, хлопнув себя по ляжкам и слегка присев.

– Жопаньки! – быстро среагировал Никифор и облегченно засмеялся осипшим голосом. Сквозь хаотичное нагромождение сегодняшних событий в его памяти начала прорисовываться картина вчерашнего вечера: Как Гришка, уже будучи изрядно под шафэ, дал ему эти деньги, бестолково связанные резинкой, и попросил надежно припрятать, так как «опасался изъятия со стороны жены». И как Никифор засунул этот ролик в голенище сапога, самое надежное, по его мнению, место, а дома, видимо, решил перепрятать их от греха подальше, почему-то вместе с сапогом.

– Это что это? – задала глупый вопрос Анисья, абсолютно обескураженная фокусами своего соседа.

– Метаморфоза, – только и прошептал Никифор, улыбаясь своим воспоминаниям.

– Что за Марфоза ещё, такая? – ревниво спросила его соседка.

– Подружка барабашки Хуливера, – отшутился он и натянул непокорный сапог.

– Какого Хуливера? – опять не поняла Анисья.

– Который из инопланетян, с того берега моря, что на орле не перелететь, койкуй называется, с улицы Койкого. Лилипут, одним словом…- Никифор был в очень шутейном настроении. Сознание прояснилось. Головная боль улетучилась.

– Чего? – только и протянула любопытная гостья. – Акстись, Фомич! Сдается мне, ты заговариваешься. Смотри, доскешься!

– Доскусь в доску! – признался он в ответ. – Давай мне тут не безобразничай, Семеновна! Шаланды полные кефали…

Никифор выпроводил назойливую соседку за дверь, поднял деньги с пола и снова засунул их в голенище – место, надежнее любого тайника. Теперь он был уверен в этом на все сто. Настроение резко улучшилось: сегодняшний вечер был спасен. Гришка проставляется за спасение денежных знаков. Вот только бы Тимошку опять не словить.

Author: adaniff

more info on adaniff.com

One thought on “Никифор и внеземные цивилизации”

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out /  Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out /  Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out /  Change )

Connecting to %s

%d bloggers like this: