Никифор и политические пертурбации

Горели трубы,

Дымил завод,

Просили губы,

Дай денег на вод

ку, дай денег прошу.

Вы меня не шукайте,

Я вам все расскажу.

Как горела крепость, как тонул Чапай,

Как в войну вбивали в людей сваи:

Спереди пули, сзади нож,

Голыми руками меня не возьмешь!

– Ну как тебе? – Гришка Акимов осклабился. Никифор пожал плечами, да и что можно было сказать слесарю, возомнившему себя поэтом. Гришка снова закатил глаза и продолжал:

Дам в рожу за песню, под дыхло за гимн,

Закрой свой скворешник, ты – клоун, я – мим.

У меня горят трубы, а ты все за одно,

Я прошу тебя, Люба, денег дай на вино!

– Это о наболевшем, понимаешь? – взялся объяснять суть рифмованных строчек слесарь-версификатор. – Попросил дочку поискать в интернете что-нибудь душевное. Она мне сначала какую-то фигню выудила, про розы-мимозы. Я говорю, давай мне что-нибудь настоящее, жизненное. Что мне эта мутота… А тут так гениально написано, что можно любое имя подставить и посвятить любимой женщине.

– А зачем тебе это? – Никифор размазал пальцем каплю спирта по неприбранному столу. Водка закончилась, хотелось еще, а купить было не на что. Жена Акимова вместе с дочерью уехала к своей матери в Вологду. Надеясь на здравый рассудок своего супруга, она выделила ему недельное жалование, исходя из законодательством закрепленной потребительской корзины, прихватив остаток денег с собой. По неслучайному совпадению в потребительскую корзину не входили спиртные напитки, вследствие чего Гришка уже на второй день понял, что расчеты жены были неверными. Она меня так голодом заморит, жаловался он Никифору, с сожалением рассматривая водочную этикетку. Его сигарета возмущенно дымилась.

– Зачем, спрашиваешь. За шкафом… Голь на выдумку хитра, – ответил он на повисший в табачном дыму знак вопроса. – Я решил эти стихи в подземном переходе читать. Мне кажется, что на бутылку мы так по любому насобираем. Ты видел там, у попрошаек, сколько денег в кепках лежит? Может нам такого перца третьим позвать, а Фомич? А что, мне кажется, хорошие стихи везде спросом пользуются?

Никифор опять пожал плечами.

– Не знаю, только вот с кепкой в переходе стоять, это не по мне. Стихи какие-то придумал.

– Рабочий класс не хочешь принижать? Осрамить человеческое достоинство боишься? Шучу, шучу я, дядь Никифор, не смотри ты на меня волком. Я помню, когда в армии был, незадолго до дембеля, пошли мы с приятелем в увольнение. Ну там выпили пиво, все как положено, сели на лавочку, и Борьку разморило. Он, значит, размяк и уснул. А я беру его фуражку, кидаю туда пару монет и перед ним на землю бросаю, будто бы мы милостыню просим. И сам прикидываюсь спящим.

– И чего? – заинтересовался Никифор. Акимов засмеялся, вспоминая подробности давнишней истории.

– Ну ничего, насобирали еще на четыре пива за каких-нибудь полтора часа. Но смешно другое, что нас в таком виде прапор засек и ясное дело начальнику части настучал. Представляешь, что было? – он снова залился смехом, – Нас перед всем взводом построили, и полкан нам, значит, говорит, что вы ребята совсем оху…и? Попрошайничаете в форме солдата российской армии. Причем вообще-то он никогда не матерился. Борька красный стоит как рак, а я во весь рот улыбаюсь, говорю, это была шутка. А полкан мне, вы, рядовой, совсем дурак или только полудурок? А то у нас для дураков клиника, а для придурков штрафбат предназначен. Там вам лопатой чердачок подправят, а то у вас его шибко на бок повело. Так что провели мы по недельке на губе, а Борька потом со мной еще неделю не разговаривал.

Никифор внимательно наблюдал за мухой, настырно проверяющей прочность окна. Она обижено жужжала и пробовала всеми частями своего маленького тельца преодолеть невидимую преграду, отделяющую ее от внешнего мира. «Вот так и мы, – подумалось ему, – бьемся о невидимое стекло, ожидаем чего-то нового, лучшего, невиданного. А вот открой окно, выпусти это назойливое насекомое, и оно, ошарашенное невиданной свободой, тут же вернется обратно, забьется в дальний угол комнаты и будет чистить крылья. И так до тех пор, пока ей не наскучит, и она опять не полезет на рожон. Метаморфоза. Тьфу ты…»

– Фомич, ты чего это задумался? – поинтересовался Акимов. Его голубые, выцветшие глаза удивленно расширились. Никифор, словно выйдя из задумчивости, еще некоторое время соображал, о чем его спросили, потом спохватился и неуверенно протянул, показывая пальцем на предмет своего интереса:

– Да вот, думаю, муха…

– Согласен, – весело кивнул Гришка, закладывая большие пальцы за лямки своей растянутой, потрепанной майки, – очень глубокая мысль. Да, вы батенька Фомич, философ, что не фраза, то шедевр.

– Чего? – не оценил Никифор его наигранной театральности, – ох и брехло же ты, Гришка, каждый раз чего-то выдумываешь. Как мельница крыльями машешь.

– Ты, однако, сегодня не в настроении, – заметил Акимов, – что тебе не скажешь, все не так. Я же тебе настроение поднять хочу, подшучиваю слегонца, подкалываю, анекдоты травлю, а ты мне: «Муха!» Конечно, мне неприятна такая невнимательность.

Никифор произвел свой любимый взмах рукой, в котором читался призыв прекратить болтовню.

– Пустомеля! Ты придумай лучше, где горилки раздобыть, а то языком-то трепать все горазды.

– Горазды? – снова осклабился Акимов, – да действительно горазды. Откуда ты, Фомич, только слова такие берешь, – и он прогыкал, – гхорилка, гхоразды, гховно гхде-то с Петровичем нашли.

– Почему это мы нашли? – оскорбился Никифор, – делать мне нечего, говна всякие находить. Это его Петрович сам нашел, собственноручно. – Незаметно для себя он выдал следующий перл. Этим не преминул воспользоваться его юмористически настроенный приятель:

– Шо-шо ты гховоришь? Значит, Петрович был гхоразд собственноручно найти гховно?

Никифор поймал себя на мысли, что ему хочется двинуть Гришку чем-то тяжелым. Взгляд его скользнул на бутылку, потом на пепельницу, потом на разделочную доску с остатками колбасы. Акимов, по всей видимости, был хорошо знаком с подобным развитием событий и вовремя сменил тему разговора. Он вскочил с табуретки, подтянул сползшие трико и нервно заходил по кухне, почесывая у себя подмышкой.

– Значит так, – заключил он после недолгого раздумья, – на днях звонила женина подруга и собирала народ на демонстрацию. Я сначала заартачился, а сейчас думаю, чего носом кривить, тем более, что в переход идти, стихи читать ты не хочешь. Пойдем на площадь Горького бастовать.

– В смысле бастовать? – решил уточнить Никифор.

– Ну помнишь, Фомич, как раньше, с транспарантами, с флагами. Идешь дружным шагом, и потом какая-нибудь шишка в мегафон орет: «Даешь угля стране!», а из толпы «Ура!» и пара голосов «Пошел в жопу!» И шпики бегают и смотрят, кто посмел. Ну, помнишь?

– Нет, не помню, – Никифор решил доесть остатки колбасы и говорил теперь с набитым ртом. – Не ходил я на демонстрации. – Из-за разжеванной колбасы у него получилось «где омон с рацией».

– Как не ходил? – искренне удивился Акимов, – ты может быть еще и беспартийный был? А ну-ка сознавайтесь, товарищ Косыгин.

– А что? Вот и был. У дворника зарплата во какая, – Никифор изобразил кукиш, – а там взносы, собрания – оно моё? Оно мне надо? А с красной книжкой я дворник или без красной – это без разницы. Это по барабану.

– Не фигха! – опять загыкал Гришка от удивления, – и шо тебя вот так вот никто не трогхал? У нас на заводе так всех песочили. Выпил – пропесочили. С женой подрался – пропесочили. Нажрался и нашкодил – выговор с предупреждением. Бригадир еще подсрачников наваляет.

– Пробовали пару раз, – признался Никифор, – уговаривали, угрожали. Только ведь я это – что с меня взять. Бобыль бобылем. Методов воздействия никаких. Хочешь жить – умей жить спокойно.

-Хочешь жить – умей вертеться, – поправил его Гришка.

– Вот тебе хвост и отвертят, – предупредил его Никифор. – Желающих-то видал сколько? У всех глазки бегают, как бы своровать и улизнуть, так чтобы не прижучили, чтоб хвост не прищемило. Лисье племя!

Акимов подошел к окну и долго смотрел во двор на фигурки людей, двигающихся как заводные игрушки по периметру прямоугольника, ограниченного домами.

– Я все понял, – завершил он свой мыслительный процесс. – Ты – пессимист, видишь все в черном цвете. Все тебе мерещится, тут западня, тут засада. Это старческое, Фомич. Чего тебе надобно, старче? Признавайся.

– Надо, чтоб душа развернулась и снова свернулась. Так, чтобы совсем хорошо стало, – уверено ответил Никифор, – так что хрен с тобой, пойдем на твои собрания, демон с рацией. А что, там наливают?

– Наливают, отпускают, – пошутил Акимов, – да нет, там денег дают за массовку. Стоишь, создаешь толпу, хочешь глазами хлопаешь, хочешь ушами слушаешь. Главное, чтобы народ был – а то там деятель какой-нибудь по матюгальнику чего-то вещает, а народу нет. Ему соответственно скучно. Вот он и заказывает себе толпу, чтобы хотя бы ощущение было. Народная масса, значит, ему необходима.

– Как так? – все еще не понимал Никифор. – А за что деньги-то? Чего делать-то надо? Голосовать что ли? Крестики ставить?

Гришка Акимов улыбнулся наивности дворника. Он как раз переодел свой потрепанные трико с вытянутыми коленками и натягивал куртку:

– Ничего не надо делать, в том и весь смак! Пришел, постоял, забрал бабло и отвалил. Круто, а? Платят за человекоместо.

– За какое место? – попытался найти заковырку Никифор.

– Какое, какое! – Акимов стал заметно злиться.- За тело с ногами, башкой и прочими причиндалами. Я же тебе говорю толкучка, толпа и пряники, мороз и солнце, а ты мне, что да зачем. Ты выпить хочешь? – Никифор утвердительно кивнул. – Ну тогда почапали, батяня! – Гришка направился к двери и продекламировал:

Расходись люди, собирайсь народ,

Береги муди, электорат идет!

Они вышли на улицу, торжественно хлопнув дверью. Никифор шел несвойственной ему неуверенной походкой. Он все еще не мог постигнуть, по какому принципу должна сработать конгениальная идея Акимова; как из ничего деланья можно получить деньги. От этого голова его клонилась к земле, а руки беспокойно шарили по карманам плаща. Гришка же летел словно окрыленный, широко размахивая руками. Его расстегнутая куртка раздувалась в порывах встречного ветра и придавала его фигуре вид человека, преодолевающего непослушную стихию. Он достал сигарету и повернулся, чтобы подкурить, и полы куртки нежно обняли его сзади, облепив сгорбленную спину. По небу летели в клочки рассорившиеся облака, отбрасывая на землю причудливые тени. Солнце подмигивало Никифору, и Никифор не в силах удержаться разулыбался; на душе полегчало. Эх была, не была!

В воздухе чувствовалась не по сезону беззаботная легкость и не обремененные пагубными страстями люди стремились выбраться вон из города. Горожане, как бы в отместку ненаступившему лету, предпочли устроиться где-нибудь у себя на садовом участке или на лесной опушке и пожарить шашлыки, отчего улицы выглядели обезлюженными и пугающими. Может быть, поэтому остальное население города, несмотря на выходной день, предпочло отсиживаться у себя на балконах или скрываться в темных глазницах громоздких домов.

Сонливая как муха продавщица киоска долго удивленно хлопала глазами, будто увидев в маленький проем своего окошка привидения вместо двух мужчин. Акимов протянул ей оставшиеся деньги в обмен на какое-то самое дешевое пиво. «Чтобы разогнать тоску», объяснил он вполголоса самому себе причину неудачной покупки, хотя особой тоски ни в его походке, не в бесконечных байках, которые он травил налево и направо, не наблюдалось. Никифор в свойственной ему философской манере молчал: он то прислушивался к словам Акимова, то снова погружался в свои мысли, которые подобно раззадоренным ветром облакам бесформенными обрывками проносились в его голове.

– Не удивительно, что они народ за деньги собирают. В такую погоду свои на дачах сидят, за саженцами смотрят. Кто же сейчас на митинг пойдет, – приводил свои доводы расхорохорившийся Гришка. – А нам на руку. Меньше народу – больше кислороду. Чем труднее народ собрать, тем больше нам забашляют. Ох, запируем мы с тобой сегодня, Фомич. Пиво – говно конечно, но за не имением лучшего… – он скривился и с отвращением глотнул из бутылки.

– А ты чего вообще о политике думаешь? – спросил шпагоглотатель, немного придя в себя после смертельного номера.

– Ничего, – честно ответил Никифор. – Я о ней вообще не думаю, голова целее будет.

Акимов рассмеялся, повторил смертельный номер и поморщился: шпага пованивала шнягой.

– Вот за что я тебя люблю, так это за то, что ты никогда на рожон не лезешь, а так очень дипломатично уходишь от ответа. Тебе надо было дипломатом стать. Ты вот телевизор не смотришь, а там юморист такой есть, по фамилии Задорный. Так вот этот Задорный коры мочит про жизнь нашу босяцкую. Слова там разные расшифровывает. Так я тут тоже прикинул, как говорится, хрен к носу, и точно! Все сходится! Вот смотри из диплома и мата получается дипломат, так что тебе только диплома не хватает.

– А на хрена он мне? – не понял Никифор.

– Не на хрена, а в дополнение… Но щас не об этом. Смотри дальше: из политик получается Пол иди к… Ну типа полпред иди куда подальше. Или если букву «л» на «х» заменить, то получается похитик. Тоже в тему. А возьми депутат, тут вообще ничего только первую букву отнять и уже все понятно, кто такой епутат с буквы Д. Или там спикер, тут надо к на х поменять и сразу все на места свои становится: спи! хер.

– Это тебе надо к Петровичу, он тоже постоянно чего-то рассуждает, слова выдумывает – посоветовал Никифор. Ему уже долгое время не давала покоя мысль о том, где бы пристроиться и спустить отработанные воды. Среди построек гадить не хотелось, а вот кустик полить в самый раз. – Хорошо бы коня привязать, – поделился своими мыслями с Акимовым. Тот охотно поддержал его идею. Они нырнули в первый попавшийся закуток, туда, где траву еще не закатали безжалостным асфальтом, и принялись садоводничать.

– Или вот еще, – не унимался Акимов, умело управляя брандспойтом, – берем президент, раскладываем на две части и выходит презик и дент, т.е. надел гандон, побрызгался дезодорантом и ты уже готов к избранию. – Его струйка мелко затряслась от смеха.

Закончив процесс мелиорации, подельники украдкой обернулись, свернули противопожарные установки и возвратились на тропу сокровенных желаний.

– Вот ты, Гришка, умный мужик, и язык подвешен как надо, а чего в слесарях ходишь? – поинтересовался Никифор. – Все умничаешь, умничаешь, а кабы твой ум к делу приладить, так цены бы тебе не было. Что ты тут про буквы несешь? Отнять, прибавить – баловство какое-то.

– Скучный ты, Фомич, – неожиданно обиделся Гришка. – Я тебя развеселить пытаюсь, тебе вещи всякие смешные рассказываю. А ты что, да как. Не прошибешь тебя, советская закалка, морда кирпичом, руки по швам…

– Сам ты морда кирпичом! – возразил Никифор, – я тебе про дело говорю, а ты отнекиваешься.

Акимов с омерзением допил бутылку и громко отрыгнул. Этикетка броско обещала напоить покупателя первоклассным пивом, но, судя по вкусу, пивоворы решили подмешать в содержимое дегтя и тем самым отомстить дизайнеру за враки.

– Вот так всегда в России – начинаешь за здравие, а заканчиваешь за упокой. Только я разошелся, расчувствовался, а ты меня своими вопросами как обухом от топора.

– Чего я такого спросил? – смутился Никифор.

– Все в душу пытаетесь залезть, сволочи, – продолжал Гришка плаксивым голосом. Видимо пивное изделие настроило его на жалобный тон. – Жена без конца пилит, чего ты в слесарях засиделся – мурыжит меня, расспрашивает. И ты тут тоже самое… Не ожидал я от тебя такой подляны!

Никифор окончательно протрезвел. Не понимая резкой перемены настроения обиженного компаньона, сказал примирительным голосом:

– Брось ты Гришка, будет тебе. Что на тебя нашло, не пойму. На вот, подкрепись – он протянул ему бутылку с пивосодержащей смесью, которую так и не смог осилить. Расстроенный слесарь, казалось, не замечал уже, что именно ему вливается в горло, и расплылся в благодарной улыбке.

– А ты чего это сегодня стихи читал? – задал Никифор наводящий вопрос, подбадривая Акимова. – Как там было? Про завод, что ли? Гудели трубы?

– Гундели губы, – незло съязвил Гришка, все еще переваривающий осадок после неприятного вопроса и опрометчивого глотка. Впрочем, настроение его быстро улучшилось, и, чтобы разогнать последние сомнения, он громко запел:

Ох и стерва ты, Маруся, ну и стерва!

Третий год мне, падла, действуешь на нервы.

Надоело мне с тобою объясняться,

Даже кошки во дворе тебя боятся…

Никифор песни этой не знал и только как-то стыдливо улыбался. Он вспоминал, как раньше с мужиками, не говоря уже о смешанных компаниях, частенько напивались и пели песни. Да и по улице иной раз идешь и слышишь, как чей-то пьяный голос, плохо подражает кумирам эстрады. А сейчас даже непривычно, когда кто-то голосит. Прохожие гневно оглядываются. Хотя что такого, если у человека душа поет? Поется, ну и пой себе на здоровье. И людям смешно, и тебе потеха.

Так они вышли на площадь Горького – Никифор, немного отстраняясь от своего пьяного приятеля, а Акимов наоборот постоянно сокращая дистанцию. От этого его шаткая походка выглядела еще более дерганой, как если бы в брюках участника дорожного движения находился некий предмет, который он хотел вытрясти из штанины.

Не считая редких машин и обильного скопления милиции, на площади Горького находились лишь митингующие. По этой причине довольно приличная толпа человек в пятьсот смотрелась как небольшая кучка зевак, столпившихся здесь из-за кого-то неприятного инцидента. Человек двадцать держали развернутые плакаты, значение которых из задних рядов сложно было разобрать . Местами мелькали красные флаги, местами перевернутый триколор и прочие комбинации цветосочетаний. Люди мирно переговаривались и, по всей видимости, ничего особенного увидеть не ожидали. Несколько крикунов разогревали публику – своим примером они подсказывали, в каком именно месте нужно было хлопать непризнанному лидеру, где требовалось пищать от восторга и как правильно реветь от возмущения.

– Привет блюстителям порядка! – поприветствовал развеселившийся Гришка Акимов скучающих милиционеров, огуливающих участников митинга подобно пастушечьим псам, крутящимся вокруг стада. На хмурый взгляд одного из смотрящих в серой форме, балагур демонстративно поднял руки вверх и сказал:

– Меня нельзя, я – электорат!

– Пошли электрод! – хмуро подтолкнул его Никифор, совершенно потерявший интерес к бесплатному сыру. Скопления людей были ему чужды, а присутствие погононосителей только усугубляло ситуацию.

– Пойду, у Нины отмечусь и тебя заодно впишу, – спохватился Акимов, как только митингующая толпа поглотила их. Он еще некоторое время покрутился на месте, поспрашивал соседей, приподнимаясь на цыпочки и выглядывая, где же находится «предводительница команчей», потом издал боевой клич индейца и, гарцуя, нырнул в самую гущу людей. Проталкиваясь, он извинялся, раскланивался и был крайне похож на комедийного актера из немых фильмов. Как только он скрылся из виду, Никифор почувствовал себя одиноким и брошенным на произвол судьбы. Посреди чужого, неприветливого, бурлящего океана он не видел ни одного знакомого лица, и от этого сделалось неуютно. Часть митингующих скандировала лозунги, значение которых было понятно только им самим. Большая же часть стояла обособленными группами, и участники этих группировок о чем-то активно спорили. Никифор сделал неуверенный шаг к эпицентру скопища разноликих, потом передумал и решил лавировать назад, не дожидаясь Гришку-комбинатора.

– Сочувствующий? – перехватил его на фарватере мужчина в полевой форме военного. Он стоял в стороне от жаждущих просвещения и с интересом наблюдал за толпой и за кривляющейся фигуркой председателя политической тусовки. Неуверенные движения Никифора бросились ему в глаза, поэтому говорил он с усмешкой. Никифор смутился: Что можно было ответить на подобный вопрос? Да или нет, было бы слишком некорректно, а выкладывать целую историю с подробностями и приукрашениями – это как бы не в его стиле. Это к Гришке, он за словом в карман не полезет. Никифор многозначительно вздохнул:

– Так я это, за компанию, черт меня дернул…

Военный кивнул и протянул ему руку в подтверждение знакомства.

– Все понятно. Я тоже так, из чистого интереса, одним глазом глянуть. Старший лейтенант Николай Кирсаев.

Никифор представился и пожал в ответ его загорелую, жилистую руку. Он сразу же расположился к новому знакомцу за немногословность, четкость вопросов и крепкое рукопожатие.

– Десант? – так же немногословно уточнил Никифор, кивком показывая на поношенную форму.

– Отставной, – теперь только на день ВДВ выхожу в форме, бушующих «ветеранов» успокаивать, а сегодня у меня товарища година. Вот тоже решил его таким образом помянуть.

– Святое дело, – согласился Фомич и, уже немного освоившись, принялся рассматривать митингующих.

Судя по одежде и по выражению лиц, большинство участников митинга принадлежали к касте обделенных и поэтому не довольных ничем в принципе. В глазах их читалось отчаяние или даже холодная злоба: жизнь уже катилась к завершению, и хотелось бы прожить ее в достойном спокойствие, а приходилось постоянно бороться с ветряными мельницами, которые к тому же то крутились в одну сторону, то кардинально меняли направление вращения, расшатывая и без того беспокойный быт. Здесь же, на площади, под памятником Горькому, кто-то вспоминал времена, когда все было предельно однозначно и предопределено, кто-то радовался количеству негодующих соплеменников, кто-то чувствовал себя согретым криками: «Мы не потерпим!», «Мы не допустим!», «Мы требуем ответа!» В этих криках звучал тот вызов, который каждый из присутствующих хотел бы выразить сам, тогда когда это действительно требуется, но в одиночку всякий раз не хватало духа, и сфинктер неприятно сжимался в предчувствие страшной беды.

В итоге по-прежнему терпелось, допускалось, оскорбления сносились, и вопросы не возникали; до того самого момента, когда можно было слиться воедино с товарищами по несчастью и в полной мере прочувствовать значение слова МЫ. Местоимение «мы» произносилось с таким ударением и с таким противопоставлением к слову «они», что это невольно согревало и ставило все точки над i. Ну конечно, ведь это же мы страдаем, это же они виноваты. Кто конкретно скрывался за этими тремя буквами, было никому неизвестно, так же как неизвестным оставалась принадлежность трехбуквенной надписи на заборе. Да и зачем усложнять простейшие противопоставления какими-то ненужными вопросами? Зачем копать в запрещенном месте, если можно наткнуться на недетскую неожиданность? Это, кажется, понимал и глашатай. Он разбрасывался короткими фразами и поднимал над головой руку, сжатую в кулак. «Мы спрашиваем, до каких пор…», «Мы требуем разъяснить…», «Мы говорим нет…» доносилось до Никифора. Дальнейшее развитие высказываний он плохо улавливал, так как они летели с такой быстротой и были построены так вычурно, что переварить их мог только человек, набивший оскомину на политических блюдах. «Мы говорим «нет» лицедейству царедворцев», заявлял оратор и добавлял: «мы не допустим самоуправства в высших эшелонах власти! Они должны ответить за беспричинные бесчинства чиновников!» Но какие бы кренделя фигурка у подножья окаменевшего Горького не лепила, лучше всего толпа реагировала на частицы «мы» и «они», так что значение других слов можно было и опустить за ненадобностью.

Были среди митингующих и люди с написанным на лице безразличием и даже откровенно скучающие. Они подобно Никифору и старлею в форме рассматривали неровности в дорожном покрытии, своих соседей, транспаранты, картонки с картинками. Изнемогая равнодушием, они перебрасывались фразами, травили анекдоты и при этом совершенно не обращали внимания на бесноватого политикана. Тоже купленные, сообразил Никифор.

– Выпьем? – по-приятельски просто предложил Николай. Никифор кивнул и потер руки, словно примеряясь к черенку новой, неиспробованной лопаты. Военный достал из внутреннего кармана продолговатую походную фляжку, накрытую пластиковым стаканчиком. Он плеснул в стаканчик бесцветной жидкости и ободряюще улыбнулся Никифору:

-Давай, Фомич, дерябни за нас, за тех, кто еще не прогнулся.

Никифор с благодарностью сжал в своей большой шершавой ладони маленький шкалик, улыбнулся новому знакомому уголками глаз и опрокинул содержимое в луженую воронку рта.

– Эх, хороша стерва! – одобрил он качество водки.

– А то, – подмигнул ему Николай, – это тебе, батя, не фути-фуюти, шляпа сомбреро! – он засмеялся и влил в себя похожий заряд алкоголя, поморщился, вытер губы тыльной стороной руки и похлопал Никифора по спине.

– Вот так-то и веселее стало, а, папаша!? Под это дело можно и побастовать.

– А что тут еще делать? – согласился тот, поежившись. Панибратство показалось Никифору совершенно лишним, и он чуть заметно отступил от общительного старлея.

– Тут ты прав, Никифор Фомич, ох как прав, – согласился Николай и снова отмерил полстаканчика. – Чешут языком, чешут, переливают из пустого в порожнее. Плана действий нет, тактика наступления отсутствует. Так только болтовня. Это у нас любят – собраться, побалакать и разойтись, каждый при своем.

Никифор с удовольствием принял вторую дозу любимого лекарства и снова расположился к собеседнику. Он сократил дистанцию и заговорщески сообщил:

– А мы тут деньги зарабатываем.

– Это как это? – захлопал глазами Николай.

– Да я сам не знаю, вот Акимов придет и расскажет. Он – мастак порассказывать. Деньги на питье кончились, так вот решили подшабашить…

– Эх, пропьете вы Россию, – укоризненно сказал старлей Кирсаев и в расстроенных чувствах намахнул полстаканчика припасенной смазки.

– А вот и не пропьем, – неожиданно объявился Гришка из-за их спин, приобняв сообщников за плечи. – Столько нам не выпить. Скорее прокричим, – кивнул он в сторону оратора, который все еще что-то орал в микрофон. Только в кулак теперь была сжата левая рука, а микрофон лежал в правой.

– Гришка Акимов нарисовался, – объявил появление своего приятеля Никифор. Николай кивнул, назвал свое имя и протянул новоявленному третьему положенные полстаканчика.

– Теперь мы как настоящая троица, – шутил Акимов, – отец Никифор, сын Николай, ну и святой дух, позвольте представиться. – Он слегка поклонился и засмеялся своей находчивости.

– Трепло, – только и буркнул Никифор, не любивший ни религиозные, ни политические скабрезности.

– А вы тут халтурите, я наслышан, – подчеркнуто строго спросил весельчака серьезный старлей.

– Зачем же, халтурим, – озадачился Акимов, – мы тут подрабатываем на законных основаниях, создаем массовку, чтобы подчеркнуть сурьезность мероприятия, так сказать. Как в кино. Массовики-затейники мы.

– И кто там выступает? – продолжал расспросы Николай.

– Шут его знает, – предположил Гришка, – судя по лозунгам какое-то околокоммунистическое течение под предводительством Сергея Кулебкова. Вон видишь как сердито кулебячит. Кудых тых тых, кудых тых тых. Нам-то какая разница – мы пришли, потоптались, деньги взяли и отвалили. Какое нам дело до горлопанов, я и сам могу в матюгальник стихи покричать: шумели трубы, дымил завод, курили дуры, кричал идиот.

– Вот так у нас Россию и распродали, – начал рассуждать старлей Кирсаев, – все отдали за минутное удовольствие. Променяли иконы на шприцы, принципы на деньги. Главное, чтобы в кармане бренчало: он с возмущением сделал большой глоток из жестяной фляжки. Никифор внимательно проследил за его движением и тоскливо сглотнул.

– Коля, я с тобой полностью согласен. Это все очень правильно. Тут без спецснаряжения не разобраться. У меня родилась замечательная идея. – Акимов поднял указательный палец вверх, как бы проверяя направление ветра. – А не нажраться ли нам ерша, господа? А что? С ерша планка падает в полтычка.

– Господа все в Париже, – зло проговорил Николай. – С ерша крышу, конечно, срывает быстро. Только вот на следующий день – развал башки. Нате вот, подкрепитесь, – он протянул фляжку своим соратникам.

На втором круге армейская емкость была опустошена. Никифор недоверчиво поболтал фляжку и выдавил в рот последние капли. Все трое заметно опьянели. Акимов же дошел до высшей кондиции и полный вдохновения рассказывал, как, будучи школьником, он участвовал в вокально-инструментальном ансамбле «Матрешка». Он даже держал в руках воздушную гитару, водил пальцами по невидимым струнам и пел в воображаемый микрофон песню, отдаленно напоминающую творчество группы Битлз. При этом новоявленный музыкант умудрялся курить сигарету, прилипшую к уголку его рта. По предложению Николая «освященная троица» передвинулась к самой трибуне, чтобы хоть немного послушать, о чем собственно шла речь. Старлей был смущен своевольным поведением Акимова и надеялся, что около громкоговорителей этот актер погорелого тетра остепенится.

– Вы, наверное, все смотрели кинофильм про гардемаринов? – спрашивал митингующих плюгавый оратор. Его лоснящаяся кожа и маленькие глазки делали его удивительно похожим на поросенка. – Так вот, позвольте мне несколько переиначить слова заглавной песни из этой картины. Гардемарины поют: «судьба и Родина едины». Я бы хотел, чтобы мы пели «народ и партия едины». Поэтому давайте перейдем к следующей части нашего собрания, которое мы назвали «глас народа». В нашей стране, где свобода слова нагло попрана грубым сапогом чекиста, мы забыли каков он – глас народа. Мы забыли, что такое плюрализм мнений. Есть ли среди присутствующих желание высказаться?

Первым из митингующих среагировал Гришка Акимов. Хотя он и не разобрал, что какой глаз понадобился этому лысоватому замухрышке с микрофоном, но с готовностью вызвался озвучить свое мнение. Он, покачиваясь, поднялся на трибуну и, обдав оратора подозрительным запахом перегара, ухватился за микрофон.

– Ссосссисссочная, ссосссиссочная, – начал он проверять звуковую систему на наличие обратной связи. – Сосссисочная, закусссочная. – В процесс настройки нетерпеливо вмешался партийный работник с просьбой начинать оглашать мнение народа.

– Да, конечно, щас все сделаем, – согласился Акимов, не отнимая микрофон ото рта, – сосссисочная, – повторял он громче и громче, – закуссссочная, писссеточная. – И вот когда терпение оратора лопнула, и он в окружении своих охранников решительно направились к массовику-затейнику, Гришка приступил к своей речи:

– Товарищи! У меня к вам стихи. Жалко, конечно, что у меня гитары нет, а то я бы вам спел пару песен из репертуара ВИА «Матрешка». Значит так – стихи о наболевшем:

Щемило сердце, и бздел завод

Вонючим дымом щелочей и кислот.

Кричала Таня: «Гришаня, держись!

Ну их всех в баню, давай матерись!»

На трибуну выскочил оратор в окружении своих помощников и с криками «Безобразие!», «Это провокация!» Они принялись вырывать микрофон из рук вольного поэта. На подмогу бедствующей поэзии выскочил старлей Кирсаев. Отточенными ударами в челюсть он нокаутировал приверженцев партии, имевших неосторожность оказаться у него на пути. Гришка обеими руками вцепился в микрофон и из последних сил горланил полную ересь:

– Товарищи, революция свершилась! Да здравствует партия горбатых и смутьян! Заграница нам поможет! Снимайте маски, господа, маскарад окончен! В очередь, сукины дети, в очередь!

Yesterday, all my troubles seemed so far away… – завыл он истошным голосом, когда сил держать микрофон больше не осталось.

Звук отключили. Видимо, кто-то просто вырубил электричество. Подсветка погасла, шипение динамиков стихло. На трибуне происходила странная возня с взлохмаченным владельцем народного голоса. В толпе случился раскол. Часть людей заняла сторону оратора, и говорили, что это неслыханное безобразие, другие склонялись к тому, что надо снимать маски и идти в сосисочную. В нескольких местах возникли легкие подтасовки в поддержку своих кумиров. В дело вступила милиция, по привычке осыпая всех виновных и невиновных тумаками и ободряющими ударами дубинок. Радостные милиционеры с упоением разнимали сцепившихся, в виде исключения применяя силу в соответствие с установленной процедурой восстановления правопорядка. Никифор в бузе участия не принимал. Ему пришлось лишь пару раз увернуться от дубинки и кулака, вершащих возмездие в соответствие с последней буквой закона, в нем самом пока еще не зафиксированной. Заняв позицию наблюдателя под трибуной, он придерживался самого безопасного варианта участия в политической сходке: основные баталии кипели на трибуне и в основной массе митингующих в двух-трех метрах от памятника Горькому. Остолбеневший писатель в ужасе смотрел на своих потомков и наверняка покинул бы свой пьедестал, если бы не проклятые металлоконструкции, связавшие его по рукам и ногам.

Впрочем, охвативший головы людей костер был быстро сбит налетевшими тучками. Дождевые облака сбросили редкие капли на головы дерущихся, и этого оказалось достаточно для примирения. Митингующие, выплеснув накипевшее в них недовольство, опустошенные, взъерошенные, помятые, с чувством выполненного долга, расходились по домам. Единственный, на кого не подействовала погода, был все тот же плюгавый оратор, так бесславно закончивший слет партийных пернатых. Он бессильно размахивал руками, возмущенно показывал на своих нокаутированных телохранителей и требовал сатисфакции. Но старший лейтенант Кирсаев как сквозь землю провалился и не мог удовлетворить требования униженного политика. Из зачинщиков беспорядка оставался только представитель ВИА «Матрешка».

Гришка Акимов сидел на краю трибуны около лестницы и по-детски весело болтал ногами. Одна рука его была прицеплена наручниками к парапету, а другой он вытирал разбитый нос. Его помятое кулаками лицо светилось неподдельной радостью. Он заметил Никифора и беззаботно подмигнул ему подбитым глазом.

– Хорошо сегодня погудели, а Фомич!? – поделился он своими ощущениями. Говорил он гнусавым голосом человека, страдающего гайморитом. – Сейчас бы еще девоньку да в баньку, а? Но сегодня придется, видимо, в обезьяннике ночевать с приматами. – Он кивнул в сторону контуженых телохранителей, которые уже пришли в себя и теперь растерянно поглядывали на раскуроченную трибуну. – Видал, чего тут твой товарищ накорчевал? ВДВ – это сила!

– На вот! – он протянул Никифору скомканные деньги, – кровно заработанные, в прямом смысле слова. Завтра попразднуем, – пообещал он и снова попытался подмигнуть, но тут же скорчился от боли и засмеялся. – Давай иди уже, не светись тут. А то и тебя загребут. Ребята-то борзые, одно слово легавые.

Никифор незаметно, вдоль трибуны обошел подмостки. С той стороны памятника Горькому лежал чей-то плакат, наклеенный на кусок картона. На нем был изображен портрет вождя мирового пролетариата, а под портретом значилась надпись: «Ленин – всегда жив!» Какой-то шутник замазал букву «В» и нацарапал над ней букву «Д». Никифор повертел картонку в руках, оторвал бессмысленный кусок бумаги и решил, что так картонка выглядит много лучше и может пригодиться в хозяйстве.

Author: adaniff

more info on adaniff.com

One thought on “Никифор и политические пертурбации”

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out /  Change )

Google photo

You are commenting using your Google account. Log Out /  Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out /  Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out /  Change )

Connecting to %s