Наш мир — сатир?

Наш мир — сатир?
Или сатирик, что сжимает
книгу книг, где лирика
из повседневных мук,
смеется зал.

Что смерть? Аврал?
Иль не соврал мудрец,
когда сказал, что смерть несет
конец, но и конец стоял в начале
всех начал.

Зачем любовь?
Терплю боль в ванной,
прячу кровь на теле нежно-белых
свежих одеял.

Ты свет познал?
Поздно-алкоголический синдром тяги к вину —
залить вину и быть вдвоем.

В душе тепло?
В постели плохо прорастает мысль,
но смысл зачатия перерастает в жизнь.

А жизнь игра?
Верлибр Авраам — его величество
свобода одиночества,
где крепость духа — храм.

Слов череда?
Очередная очевидная среда
для отраженья зеркала души.

Ночь. Свет тушить?
Молю, не надо. Страшно, говорить…
А впрочем, нет,
туши!

Время

Ты думаешь: время еще осталось,
Но там за окном замаячила старость.
Преследует ночью и днем усталость
От осознанья, что время встало.

Встало внутри, а часы снаружи
Тикают, вороны тихо кружат.
По ним стрелять не хватает ружей,
Пальцы замерзли – душевная стужа.

Выцвела кожа лица-оболочки.
Жизнь – как болото, где с кочки на кочку
Прыгаешь, а в подсознании строчка:
В каждом начале – финальная точка.

Что же теперь? Тихой грустью полнится,
Бьется в груди подуставшая птица.
Смерть, некролог иль, не дай бог, больница?
Колесо крутится – слабеет спица.

Скажешь, теперь по ночам не спится?

Память тебе подставляет на блюде
Мед и варенье с блинами прелюдий.
Тридцати сребреников, как Иуде,
Хватит? В конце и тебя забудет

Время
тихой безжалостной сапой
Все подметает, что падает на пол.
Это когда бесполезно драпать.
Время тебя посадило на кол.

Старость собой наполняет соты.
Сладкая старость – другие заботы.
Лупа, что видит не где ты, а кто ты.
Воспоминания, сны, анекдоты.

Сам же себя загоняешь в угол –
Работа, ответственность, хлопоты, гугл,
Как бы себя по башке не стукал,
Скатишься вниз как слеза. Глобус – кругл.

Что же теперь? Повторяем вопросы.
Вынесет нас на безлюдный остров?
Долго смакуем слова-папиросы.
Как не крути, получается просто:

Все размышления бьются о скалы.
Скалы безвременья. В путь хейердалы!
Как бы судьба в бурях нас не трепала,
После конца, мы достигнем начала.

Бессонница

Я твою тайну выдала,
Идолопоклонница.
М. Цветаева

И тебя укроет тьма – ночь,
Тихо шепчет про себя дождь,
Словно ластится к окну свет,
Обесточь
мой, мотылек-вождь,
силуэт.

Слепо веришь и бежишь вскач,
по обоям из цветных снов, луч –
растревоженных машин рев
словно плач
пахуч, огонь жгуч.
Не сберег

пожеланий, а душа вниз
потекла с водой меж дорогих руд.
Растворись да убегай в темноту
под карниз,
тебя уж там ждут.
За версту

чую, бархатный в тебе живет сон –
на далеких берегах лежит соль
растворенная, как в небесах Бог.
Ты поклон
лбом бить соизволь –
но не смог

вывести печаль с души мутный зверь.
Ты попробуй его знак теперь истолкуй
там, где свесился спаситель-фонарь,
пятном дверь
дрожит, не балуй,
пономарь.

Как сказать, что каждый миг свят?
Через звон? Нет, тишина пусть
свой ярлык повесит – на стене тень…
Ловкий хват!
Не отмыкай уст
да жди день.

А пока, ты видишь на землей сеть?
Невод тьма раскинула, чтоб наловить звезд.
Двери затвори бесшумно, бес – стук,
чтобы петь
возьми лишь стон слез,
ведь ночь – друг.

Сотвори себя в созвездие, как Персей –
ткань истыкана искринками – блестит тьма.
Ты познала суть: не стоила игра свеч,
так ведь с ней
сойдем мы с ума –
гора с плеч.

Посмотри наверх теперь, пусти клич –
как-то ж надо свою жизнь истолочь,
чтоб не маяться бессонницей – нужна речь,
как кулич,
успеть испечь ночь,
пересечь

вплавь. А может быть в брод?
Притвориться мертвецом, замереть?
Говорить изысканно иль на
замок рот?
Под вопросом твердь,
былина –

роет ночь крот.

Сорокет

Сорокет — возраст непоэтический,
пора бы уже разложится в пыли межгалактической,
однако еще живой, чего-то ждешь. Фактически
ты все еще тот же отрок, еж, который стоически
на тоску реагирует щетиной игл…
Хотя и возраст дает себя знать — осознаешь мигом
то, что лет 20-ть назад нервным тиком
отзывалось в ушах, на выход
просилась душа, кривилось эхом
ощущение первого смеха от взгляда в зеркало грехо-
падения. Эх, ты, бесконечная власть бытия!
Вместо гения лишь оболочка — бесцветное Я,
беспросветное хождение по мукам в поисках себя,
спутницы, смысла жизни, друг друга,
хорошо если Бог отзовется звуком,
подаст знак или протянет руку,
жестом, словом заставит поверить,
что жизнь — безгранична,
хотя течет размеренно
если не копошится в вещах личных,
а внимать тишине Вселенной, тебе вверенной.
Прикосновение к Нетленному вторично
может произойти, но один шанс из пяти,
что распотрошит-ся внутренний шар —
сгусток энергии, то есть душа
на поводке земных страстей,
а там в поворот не впишется,
и тогда… Что тогда?

Тогда новый излет пулей из ППШ
Пение Переходящее в Шепот —
шпагат от начала конца
тихий рокот, свеча,
топот к концу-началу.
Даже за вычетом побочки
и других причиндалов
жизнь — хороша!

Малая родина

Свердловск-Екат, Урал — малая родина,
О родине не скажешь много вроде бы.
Названия забавные для уха непривычного —
Исеть, Балтым, Шувакиш — воды пограничные,
Уктус, Пышма, Сысерть — заводы да лесная здравница,
А солнце отражается в глазах у Рыжего и к Уфалею катится.
И тучи уплывают в отражении вод, дождь над Плотинкой свесился,
И я иду уже который год по этой лестнице,
Иль не по этой, по другой, что на проспекте Ленина,
Где вместо сопромата открывалась дверь в основы пения.
Здесь был влюблен и думал: этот сон закончится трагически,
А жизнь шутила над моим лицом, переходя на личности.
Зимой крестился в церкви голубой на Воскресенской горке
И слушал посвящение с мокрой головой, едва умней Егорки.
В любовь играю с однокурсницею в Городке чекистов,
Но ложь, как облака, стирается довольно быстро,
И чтобы избежать в который раз душевной паники,
Нашел жену и уголок в однушке у ее подружки на Ботанике.
И вскоре расписались в ЗАГСе Железнодорожного,
Гаишник в этот день остановил за нарушение ПДД. Из кожи лез
Медовый день. На Шарташе отель. Пейзажи, зори зимние.
И бесконечные окопы, блиндажи, расстрелы, поля минные.
Что запеклось в нашей душе тогда в уральской пустоши?
То опустилось на дно озера Град-Китежем. Тогда уже
В одно спеклись во мне столица и провинция,
Когда бухой, как в мираже, бродил в рок-клубе «Сфинксе» я,
Взлетал над арматурой недостроенной бетонной телебашни,
Бежал и падал, разбиваясь в цирке одомашненных
Сло/вс/нов, чувства смешались, а Европа подставляла вымя мне:
Пей молоко, пиши стихи, Безрод — Иван Безыменев.
Ищи, дракон, свой дом в аду — кругах из пламени,
Что развевались алым цветом над Рейхстагом знаменем.

Теперь спустя года приехал снова песни петь,
А на Плотинке также катится вода, течет Исеть,
И ты стоишь, чего-то ждешь, высотки в солнце скалятся,
В душе проснулся старый еж, ворчит в беспамятстве,
Мол, лица-шрамы затянулись тонкою кисельной пенкою.
Что остается вспоминать? Прикольное свидание с Ленкой?
Или прощание на Белинского с зазнобой-Машкой,
Где сердце раскромсала боль, летел я вверх тормашками,
Сгорал живьем. Теперь — пустяк. Коль зажило — забудется…
Не здесь, так там, за тридевять земель. В небесной кузнице
Он усмехнется — рана зарастет, оставит полынью река,
Перезимуешь Серой шейкою в пруду у Мамина-Сибиряка.

Элегия на заданную тему

Во многом знании – немалая печаль,
Так говорил творец Экклезиаста.
Я вовсе не мудрец, но почему так часто
Мне жаль весь мир и человека жаль?
Н. Заболоцкий

 
Отбросив «Я» невидимую тень,
которая преследует с рождения до смерти,
что остается как итог от круговерти?
Паспорт, кредитка, телефон, из слов кистень,
визитка, письма, фотокарточка в конверте?

Весь этот хлам скрывается в значении «Я»,
«Я» – это мать, отец, сын, брат, сестра и дочка,
иллюзия театра, роли-одиночки
из жизни. Как картинки букваря –
мы видим смысл в названиях, а суть лежит меж строчек.

Помимо роли, лица в зеркалах –
нас тешит отражением родимый облик
себя любимого, теплеет в сердце отклик,
когда мы созерцаем и в словах
находим свое имя — дым-петроглиф.

Лишь потеряв себя и отступив
от тысячи условностей воображения
ты видишь то ничтожество мгновений,
которыми наполнен наш сосуд, его испив
до дна мы повторяем жизнь средь тысяч повторений.

Я — только краткая частица бытия,
вплетенная судьбой в узоры дивных тканей,
искра, мелькнувшая от Света в сотне граней
алмазных копей, и Вселенная
в переложении на язык повествований,
во льдах космических открывшаяся полынья,
не имя но мираж в пустыне знаний,
прослойка между бездной-бесконечностью нуля.
 

Вспомни наши глаза (к 73-летию со Дня Победы)

Жестокая память — неимоверная скорбь,
не груде костей возведен монумент — плачет немочь,
солдаты засыпаны мертвой землей, оторопь
берет от того, что на братской могиле рассыпана мелочь.

Мы — потомки воителей, ставших холодной землей,
раз в году поминаем погибших нелепою лентой,
миллионы не ставших отцами — ваши алименты
обернулись свободой идейной и новой петлей.

Здесь сгорала земля, шквал огня да людей штабеля,
необстрелянных птиц отпевали седые люди,
голос матери стоном отца в свисте пули звеня,
доносился как плач через гавканье громких орудий.

Мы продали страну, вместо памяти пошлый парад,
катят танки по Красной, шагают солдаты строем,
я не против парадов, но в память безвестным героям,
не кричат и не машут флажками, а плача молчат.

Им по имени шепчут забытых названий буквы
тех, кто умер не выстрелив, жизнью дышал и любил,
и ушел в небытие с барахты да с бухты,
камнем лег на дороге врагов, направлявшихся в тыл.

Миллионы погибших и чьих-то детей миллионы,
не родивших, забытых под залпы и громкий салют,
миллионы простых «я» и «ты» наставления дают,
пусть в церквях отпоют наши души в сердцах перезвоны.

Этот звук вам поможет остаться нетленным в строю
бесконечно огромной идущей к закату колонны,
если в новой войне померещится лад и уют,
вспомни наши глаза и наших имен миллионы.

12.05.18