Триптих (I)

Ах, горькие такие сны терзают твою душу,
Но знаю дух твой полон звезд и борется за свет.
Ты сильный человек и я, конечно, трушу,
На излияния твои писать простой ответ.
Да, ничего у нас не вышло просто,
Да, очень сложно скроен человек,
Не знаю новой эрой озариться ли наш остров,
Или унынием запахнет прошлый век.

Не падай духом, в том нет ни нужды, ни пользы,
Дерзай, пиши стихи, бросай их в поле ржи,
Кричи и плачь, танцуй, пусть высыхают слёзы,
И все свершится так, тут ворожи не ворожи,
Как выгодно-угодно будет року,
И так, как нам подскажут телеграфные столбы,
Сопровождающие бесконечную дорогу,
Посланники, бегущие по наущению судьбы.
Они несут пять писем, шестьдесят признаний,
Плетут сеть отношений, проводами тянуться во все концы,
Им трудно передать то ощущение ходьбы на грани,
Которое всегда должны преодолеть птенцы.
Так верю и люблю, люблю и верю,
Изнемогаю, но бегу вперед, предчувствуя потерю,
Потом стою и размышляю, как стучать в распахнутые двери,
Как знак подать и объяснить, что сложно жить по вере.
Конечно, нужно плыть, не думая о мраке
Конечно, надо жить, минуя предрассудки,
И просто в стороне стоять, не видеть драки,
Так жизнь стремглав проносится из суток в сутки.
И слушать долгие, живые троестишья,
И трогательные песни из под твоего пера.
Эмоции покоятся под слов нагромождением,
И тенор Германа поет: «Что наша жизнь? Игра!»
«Что верно? Смерть одна…»

Триптих (II)

Как странно, что люблю за то, что было,
За то, что в память мне заплыло и в ней запечатлено
За первый взгляд — в котором мне привиделась простая сила,
За первый день и ночь — в которых было все предрешено
За тот подсолнух, что пророс средь мусора на свалке
Средь сорняка из рухляди и чувств,
За откровенность и молчание. Ни шатко и ни валко
Качало солнце нас, играли в нас музы искусств.
За то, что полюбила, не спрашивая роду,
Не зная, кто сокрылся под личиной страстных нег,
Ступала смело в воду, не ведая ни холоду, ни броду,
За то, что бросилась в огонь, не требуя утех.
Люблю в прошедшем времени, воспоминания дышат,
В них образ твой возвышенный и памятью и сроком,
И даже если месяц тебя не увижу,
Есть ощущение, что ты рядом, у меня под боком.
Я знаю, многие кичатся своей страстью,
А мне, единственное, чем осталось похвалиться,
Так это радостью о встрече вот такого маленького счастья,
Когда мне в душу зайчик солнечный скатился.
Котел судьбы перекипел — объелся саможалости и стонов
И чувством обделенного самим собою,
Среди ликующей толпы и шума кутежа притонов
Тебя я вспоминаю как нечто очень дорогое.
За то, что безрассудно и беззаветно любишь,
За то, что знаешь, что такое совесть и душа.
За то люблю тебя и верю в то, что ты не судишь,
Если заносит жизнь на виражах.
Все в прошлом – грузом грусть лежит на этой фразе,
В воспоминаниях тепло и радость – нельзя в них жить.
Мы прозябаем в буднях и взрываемся в экстазе,
Что остается нам? Лишь петь, писать и пить.

Триптих (III)

За почти тридцать лет только три раза
стоял на коленях в стихах:
Перед музой, перед мамой и богом.
Прости же и ты за слезы и страх,
за мелочность бытия и не суди строго.

Пожалуй, не прав твой неправедный муж
Был и есть, и наверное, точно, что будет.
Пусть прах поберет его за дерзость в словах,
за то, что и его любили люди.
Он будет смеяться и огрызаться в ответ,
поверь мне, таких как он не сдвинуть.
Поэтому думай только лишь о себе,
повернись к солнцу так, чтоб оно грело спину.
Мы выживем, перевалим через хребет,
нас не сожгет морозом холод,
Горы, где плоти казалось бы нет,
стоят, возвышаются и поют хором.
Свищут ветрами глыбины — стужа,
Снег крепкой, натертой рукой утюжат,
В них его жизнь — ты слышишь?
Послушай!
Каким звуком постится он сегодня на ужин,
И как вспоминает бескрайнее море,
Которое ты любишь тем более,
что как большая муха сидела
Ты на подоконнике и в ночь смотрела.
Под улюлюканье трамваев, чувствуя ничтожность
Такого вот пребывания-прозябания,
в них мирская покорность.

Он близко, в четырехстах верстах,
ты далеко и рядом,
И в ночь глазеет непотухшее окно
усталым, одиноким взглядом,
Он здесь, он пишет в голове подустаревшим языком
приличные романы.
Ты смотришь внутрь фонарей и думаешь:
пришел бы он скорей,
Но как севильский брадобрей, он всех смелее и наглей,
Летает как воздушный змей,
И среди пагубных огней он слышит только зов зверей,
Ты думаешь — он с ней,
А он среди свирелей и цыганок.