Никифор и круговорот вещей в природе

Никифор уверенно стоял в большой, добротно сколоченной лодке и огромным веслом умело направлял свое суденышко вниз по течению между обломков каких-то построек, предметов кухонной утвари, ветвей деревьев, обломков забора и всего прочего мусора, который потянуло наверх, завертело и раскидало неожиданное половодье. Хотя, может статься, и не половодье это вовсе, а тот самый пресловутый потоп, о котором вещают в Писании? Факт на лицо, а что, зачем и почему, пусть другие дознаются.

Если бы в этой абсолютной тишине вдруг кто-то спросил Никифора, куда он так уверенно направляет свою посудину, он вряд ли бы нашелся, что ответить. Тем не менее, направление не вызывало у него никаких сомнений, так же, как и то, что выведенная нетрезвой рукой надпись «Эх, прокачу!» была совершенно необходима на борту посудины и являлась даже неким её талисманом. Растекшаяся краска уже выцвела, немного облупилась и имела, несоответствующий изначальному замыслу автора, трагический вид. В этой картине было что-то зловещее: дикая надпись на одинокой лодке, которая скользит по поверхности усеянной бугорками реки, испаряющейся в предрассветной дымке; размытые очертания человеческой фигуры в плаще, свисающем как балахон, и прежде всего безмолвие, которая сковывает все движения, поглощает, погружает в себя. И если бы не отшельническое одиночество, в котором Никифор господствовал над умиротворенной стихией, если бы здесь был сторонний наблюдатель, то у этого человека наверняка выступила бы гусиная кожа от тихого безмолвного ужаса, возникающего, разве что, при созерцании всем известного образа старухи с косой. Впрочем, Никифора не смущали ни зловещая таинственная обстановка, ни отсутствие признаков жизни, ни собственное абсолютно непоколебимое спокойствие. Ему не докучали беспокойные мысли, а ощущения сводились больше к созерцательной работе, ведь даже гребля давалась предельно легко. Это чувство абсолютной уверенности и сознание глубинного смысла происходящего было ему незнакомо и, наверное, поэтому безумно приятно. Оно составляло четкий противовес к его повседневному существованию. Подсознание диктовало ему формулировку нераспознанного, неизведанного счастья – это абсолютная уверенность в том, что делаешь, полное отсутствие вопросов и малейших сомнений и вместе с этим отсутствие необходимости принимать решения, отсутствие колебаний, сознание того, что все предопределенно и предельно ясно.

Лодка скользила по спокойной, невозмутимой поверхности реки, озера, бескрайнего водоема, может быть, знакомого ему с ранних лет, хотя Никифору в тоже время казалось, что находится он здесь впервые. С другой стороны как определить свое местоположение, ведь это наводнение, стихия, вешние воды взбунтовались и затопили эту деревушку. Поселок? Город? Это было неважно, как неважен и вопрос о том, как он здесь оказался. Вопросы пробуждают сознание, заставляют сомневаться в сути – а суть, вот она на поверхности, как на ладони руки. Это поверхность реки с бугорками и неровностями сокрытых в ней тайн. Она не требует разгадки, не требует вмешательства: на то она и суть – сюда свой нос не суй. Никифор улыбнулся промелькнувшей мысли, в которой возникла навязчивая рифма к слову «суй».

Этот обрывок рифмы как будто вывел его из транса. Он стал напряженно всматриваться в окружающий его туман и в еле различимые очертания на темной, вязкой глади воды, обтягивающей лодку. И может быть не вода это вовсе, а растянутое полотно очень мягкого и податливого материала. Приглядевшись к предметам, проплывающим мимо его импровизированной ладьи, Никифор с удивлением обнаружил, что эти вещи ему очень хорошо были знакомы с детства. Это были его любимые игрушки, о которых он настолько хорошо забыл, что для того, чтобы распознать их очертания требовались немалые усилия. Здесь плыл его любимый заяц, обняв которого он любил засыпать в детстве. Здесь плыл игрушечный самосвал, подаренный на его восьмилетие дядей Федей, маминым хахалем. Никифор сладко улыбнулся, вспомнив как ему обзавидовались мальчишки, когда он опустошал песочницу, перевозя сыпучий стройматериал на выложенную бетонными блоками площадку, окаймляющую дворовое пространство. Там он настырно пытался засыпать щели между бетонными блоками, аляповато скрепленные нерадивыми рабочими. Ох, влетело же ему за эту комсомольскую инициативу, когда в песочнице остались только утоптанная земля да собачьи кругляшки, умело отсортированные участниками игрищ. Вытащить песок из бездонных щелей между бетонными плитами было невозможно, и всему двору пришлось скидываться на настоящий самосвал, вновь заполнивший четырехугольную рамку песком.

Мимо Никифора проплыл его первый портфель и рядом с ним распотрошенные тетрадки, дневник, из которого он усердно выдирал страницы с плохими оценками за поведение и прилежание, пионерский галстук, бюстгальтер пионервожатой, украденный мальчишками во время ее ночного купания, футбольный мяч, хоккейная клюшка, армейские погоны, пустые бутылки из под портвейна, смятые пачки от сигарет, окурки, облетевшие листья деревьев, пробки от духов, использованные презервативы, фотокарточки знаменитостей, журнал «Крокодил», книжка «Начинающему рыболову», обертки, фантики, обрывки газет, консервные банки, этикетки, разодранные упаковки, дырявые штаны с подтяжками, зимние бахилы, валенки, рубаха апаш… У Никифора закружилась голова. Ему стало неприятно от того, что дорогие ему вещи и связанные с ними воспоминания перемешались вдруг самым безобразным образом с повседневным мусором. Он с отвращением отталкивал веслом клочки и обломки всевозможных отходов человечества, пытаясь направить лодку туда, где по его твердому убеждению плавали только приятные воспоминания. Однако, предметы, связанные с приятными ассоциациями по-прежнему перемежались с противным отбросами из бытовой жизни, так что Никифор непроизвольно стал чаще бить по воде веслом, от чего поверхность ее зарябила, и ход лодки ускорился. Теперь он уже жалел, что не выловил проплывающий мимо торшер знакомый ему с детства. Его желтый абажур освещал вечерами репродукцию картины Шишкина «Мишки в лесу», которая ему так нравилась. Было неприятно сознавать, что такая добротная вещь плавает где-то в грязной смеси из мусора и человеческих испражнений. «Все-таки, люди – свиньи» – подумалось Никифору и он, в подтверждение своей выдающейся мысли, смачно сплюнул в шуструю волну, отброшенную веслом. «Эх, жизнь наша бекова, нас е…т, а нам некого», вспомнилась ему старая армейская поговорка, и он с огорчением вздохнул. В голову полезли всевозможные воспоминания из детства, из юности, из армейской жизни, из беспросветных трудовых будней. „И куда плыву, – маячил где-то вдалеке неясный вопрос,- и откуда, тоже непонятно. И почему собственно вот сюда, а не на право, или налево? Хотя какая разница, ведь ничего не разобрать».

Его взгляд упал на деревянный, круглый, журнальный столик. Из воды виднелась только столешница, и посреди этой столешницы сидел белый заяц и мелко-мелко дрожал всем своим щуплым тельцем. Нос его подрагивал, как если бы он принюхивался. Заяц был довольно мелкий и поджарый, почему-то очень похожий на кролика Иннокентия, который остался где-то в памяти Никифора как самое яркое детское воспоминание.

Маленький Никифор выбрал себе любимца из двух дюжин кроликов, содержавшихся в сарае у отца его приятеля Борьки по прозвищу Миклухо-Маклай. Хотя ему никто и не предлагал выбрать себе кролика, Кеша (так называла его мать) решил, что было просто необходимо отыскать среди этого миловидного ушастого племени фаворита, назвать его в честь себя Кешей, всячески подкармливать и холить. Никто, конечно, этого кролика Никифору не подарил, как бы он не упрашивал, но это не мешало ему любить животное как свою собственность и всячески лелеять надежду когда-нибудь обладать своим подопечным. Иннокентия он мог безошибочно опознать среди многих десятков ушастых и постоянно навещал его в сарайчике Миклухо-Маклая, принося ему что-нибудь вкусненькое из дома. В конце концов, Кеша Косыгин в первый и последний раз в жизни решился на преступление – он решил выкрасть своего теску и поселить его у себя под кроватью в надежде, что мама ничего не обнаружит, а если и обнаружит, то не станет сильно ругать. В крайнем случае, можно было поселить его на чердаке. Хотя тогда пришлось бы делиться секретом с соседями по подъезду, а значит и правами на обладание животным. Об этом Кеша старался даже не думать, вспыхивая неожиданной для детей жгучей ревностью.

И как это часто бывает – непоправимое случилось в тот самый день, когда у мальчика все уже было подготовлено для воплощения своего дерзкого плана по освобождению друга из клетки. В этот самый злосчастный день обнаружилось, что вместо милых животных в клетках под крышей сарайчика висят пестрые шкурки, где и готовятся принять обличие зимних шапок. Это было неописуемой катастрофой. Никифор разуверился в справедливости и в людях. Он зарекся отомстить отцу Миклухо-Маклая и спустя неделю поджег его ненавистный сарай. Вслед за сараем вспыхнули и десятки близлежащих строений, отчего пожар получился очень зрелищным, и жители прилегающих районов с увлечением следили за процессом тушения. Юный мститель же предварительно выкрал шкурки несчастных животных и похоронил их в ближайшем лесу, соорудив на месте захоронения маленький памятник из камней. Сюда он приходил после школы, чтобы помянуть Кешу и позлорадствовать над тем, что личность поджигателя так и осталась для всех тайной. С тех пор у Никифора выработалось отвращение к животноводам, меховым шапкам, географии и в особенности к имени путешественника Миклухо-Маклая.

Воспоминания пронеслись в голове лодочника вихрем и оставили в его душе пепел пережитых треволнений. Никифор положил весло в уключину, встал на одно колено, бережно взял одинокого зайца за удивительно теплые уши и пересадил его со столешницы в лодку. Косой не сопротивлялся и только скромно поджал задние ноги, однако, оказавшись в лодке, мигом переместился на самый нос, в самый удаленный от рулевого угол. «Не бойся, – подмигнул ему Никифор, – живы будем, не помрем!» Заяц склонил голову на бок и посмотрел круглым блестящим глазом на своего спасителя, как бы оценивая, на что тот был способен, нужно ли ожидать опасности. Спасение длинноухого придало Никифору уверенности, вселило в него ощущение предназначения, и он, приосанившись, торжественно опускал весло то по одну, то по другую сторону суденышка.

Вскоре где-то вдалеке забрезжил свет, и Никифор зачастил со своим размашистым движением брызгающего весла влево и вправо, поспешно посвящая зайца в рыцари. Странным образом белое пятно, которое Никифор сначала принял за фонарь или маяк, не становилось ярче, не разрасталось и не расплывалось на горизонте, да и вообще не было похоже на источник света. Оно только лишь еще больше выделялось на фоне сумеречного пространства. Странное дело. Еще немного приблизившись, Никифору стало жутковато от того, что ему показалось, будто это огромное белое пятно еще и шевелится. Он принялся всматриваться в этот островок, как бы оживший среди суровой, безразличной природы и с удивлением обнаружил, что белое пятно представляло собой самый, что ни наесть самый настоящий остров, переполненный белыми зайцами. Неугомонные животные тревожно перемещались с места на место, и от этого возникало ощущение, что этот огромный белый комок всего лишь пузырек внутри жидкости в процессе брожения.

Увлеченный захватывающим зрелищем, Никифор даже забыл о том, что лодка все еще по инерции движется и неизменно приближается к загадочному острову. Всю дерзость своего маневра он осознал лишь минутой позже, почувствовав, как лодка мягко уткнулась носом в песчаный берег, и длинноухая братия как по команде ринулась заполнять предложенное пространство. Зайцы прыгали и прыгали, и казалось, поток их маленьких пушистых телец никогда не прекратится. Никифор, грешным делом, подумал даже отшвартоваться, пока лодка окончательно не разболталась и не утонула вместе с непрошенными пассажирами, но не решился рискнуть и тем самым поставить под угрозу беззаботные создания, почему-то решившие, что на лодке быть надежнее, чем на острове. Хрен редьки слаще. С другой стороны сам Никифор вряд ли согласился бы остаться на этом маленьком кусочке суши, ожидая милости от неизвестно какой судьбы. В движении виделась хоть какая-то надежда, и самое главное, можно было положиться на себя.

Зайцы уже переполнили его утлое судно, они начали забираться ему в карманы, под плащ, на плечи, сгрудились у ног. Их дрожащие мордочки тыкались в его конечности, бока, шею, и от этого он ежился и благодушно похохатывал. «Того глядишь, и самому надо будет выпрыгивать и зайцам место освобождать, – вздрогнул он от неприятной мысли. – Хотя нет прыгать нельзя, у меня же полные карманы зайцев». Его лодка была теперь похожа на лопнувшую чашечку хлопка, среди белизны которой трагично возвышалась его сгорбленная фигура. И ощущения Никифора сводились к тому, что было не ясно, толи зайцы его окружают, толи завернули его в мягкий бараний тулуп.

Никифор с трудом оттолкнулся от берега. Лодка, обремененная зайцами, потяжелела, и руки от напряжения гудели и не слушались. Теперь простейший толчок веслом о воду давался так же тяжело, как если бы вместо воды под лодкой лоснилось вязкое масло, и от этого посудина его еле двигалась. Чем дальше Никифор отплывал от острова, тем больше овладевало им беспокойство. Абсолютная уверенность исчезла, и в голову полезли навязчивые вопросы, назойливые как летние мухи. «Куда я собственно еду? Что будет там, дальше? Может, правильнее было бы оставить зайцев там на острове? Может быть, мы тут все погибнем? Где я?»

– Напрасно вы так много размышляете! – прозвучал картавый голос где-то совсем рядом. Никифор вздрогнул и обернулся. В метрах трех от его лодки проплывал широкий бревенчатый плот с уютной палаткой в самом центре и дымящимся костровищем около нее. На плоту в туристическом стуле восседал плюгавый оратор Кулебков, изрыгавший призывы когда-то на митинге, на котором Гришка полез на сцену. Кулебков вальяжно развалился в своем стуле, потягивал пиво из жестяной банки через тростинку и покачивал ногой заброшенной на другую ногу. При этом он был одет совершенно на пляжный манер: в гавайскую рубашку, короткие шорты и почему-то домашние тапочки. На корме плота, около рулевого весла стоял тот самый старлей Кирсаев, который так умело подавил сопротивление охранников на народном сборище и потом бесследно исчез. Как и тогда на нем была поношенная полевая форма. Он совершенно равнодушно держался за рулевое весло и не уделял ни малейшего внимания ничему из своего окружения. Можно было даже заподозрить его в заносчивости, так надменно он взирал куда-то за горизонт.

– Поверьте мне, – продолжал картавить Кулебков, – Ваши думы Вас ни к чему хорошему не приведут. Вы знаете, что обозначает слово дум в английском? А в немецком? Везде ничего хорошего не обозначает. Да и у нас тоже назвали непотребное место.

Из палатки высунулась голова Петровича. Губы его были испачканы чем-то наподобие красныого варенья:

– Даю справку, – пискнул он непривычно высоким голосом, – «дум» по-английски обозначает погибель, злой рок, а по-немецки просто дурость. Могу привести еще один языковедческий домысел, по-норвежски…

– А ну-ка сдрисни, – бросил в него полупустую банку отчего-то разгневавшийся оратор, – будешь мне тут нашу Думу грязью поливать. – Голова Петровича быстро исчезла в палатке, ловко увернувшись от пивной банки, но тут же появилась снова и подмигнула Никифору. Беляк схватил брошенную в него банку и с наслаждением допил.

– Вещь! – похвалил он содержимое банки и выбросил пустую ёмкость в воду. – Ой, Фомич, извини, – спохватился он, осознав опрометчивость своего поступка. – Ты же знаешь, я против загрязнения окружающей среды. Просто я как-то расчувствовался, душа у меня отпружинила, понимаешь?

– Ах ты, жопка тараканья, – набросился на него оратор с критикой, – тебе природу жалко? А людей тебе не жалко? – при этом он показал пальцем на Никифора, – человек из последних сил уничтожает Анисьины запасы, не покладая рук переводит добро на говно… Говна тоже надо уметь вырабатывать.

– Так это был ты? – дрогнувшим голосом спросил Степан Петрович, и на глазах его навернулись слезы умиления. – Я всегда знал, что ты – человечище, гигант мысли, отец русской дерьмократии… Как ты меня тогда разыграл, а я всегда знал, что у великого человека все должно быть большое: и лицо, и одежда, и душа, и …

– Брысь отсюда, – замахнулся на него политикан неизвестно откуда взявшейся новой пивной банкой, – твое место с краю, так что прикинься ветошью и не отсвечивай. Понял, пугало огородное? – Беляк обиженно скрылся в палатке, что-то бурча себе под нос.

– Друг ваш? – поинтересовался оратор у Никифора.

– А что, – переспросил Никифор, предполагая подвох.

– Ничего, – отступил Кулебков, – это я так просто интересуюсь, собираю информацию. Мы же избранники народа, должны знать, чем люди дышат, как часто стучат их сердца, так сказать, к чему тянутся их души…

– Любопытной Варваре на базаре нос оторвали.

– Напрасно вы так, – улыбнулся оратор, – вы человек положительный, работящий, в плохих компаниях не замеченный. Нам очень нужны такие люди как Вы – на таких как Вы держится страна, такими как Вы живет Россия. Вы титан на чьих плечах держится наш земной шарик. Чтобы построить функционирующее государство, нам понадобятся огромные капиталовложения и прежде всего доверие сограждан, ваше персональное доверие. Сердечное участие, так сказать…

– Вы бы это, – оборвал его Никифор, – вместо того чтобы словоблудить, взяли бы лучше зайцев на спасение, а то у меня лодка переполнена.

– А вы кроликов разводите? – пылко заинтересовался политик, как будто только что увидел скопление зайцев вокруг Никифора – это очень правильно, очень дальновидно. Нам крайне необходимы кролиководы. В то время когда в стране недостаток отечественных мясопродуктов. Прямо скажем, мясная промышленность вообще не развита. Я даже вижу в кроликах конкурентоспособную замену птичникам. Ведь здесь есть большой плюс помимо диетического мяса – это шкурки, которые можно ободрать и использовать.

Никифор вздрогнул всем телом и зло посмотрел на своего обидчика.

– Во-первых, это зайцы, а не кролики, а во-вторых, с тебя самого надо шкуру содрать, пустомеля! – с неожиданной для себя решительностью возмутился лодочник. – Я тебя спрашиваю, возьмешь зайцев на попечение? До первой суши?

Оратор насупился, сложил ручки на брюшко. Было похоже, что он погружен в мыслительный процесс.

– Нельзя нам зайцев брать. У нас другая миссия, а с зайцами мы будем выглядеть несерьёзно, как крестьяне. Это не входит в рамки нашего имиджа. Нам нужна солидная база. Правильно Николай? – старлей Кирсаев независимо пожал плечами. – Вот как тут быть? – развел оратор руками в напускном огорчении, – проводим референдум, спрашиваем брать зайцев или нет, а народ воздерживается. Народу все равно. Народ стоит у руля. Народ, так сказать, занят. Вот и приходится в таких условиях давать указания, брать бразды правления…

– Да ну тебя! – отмахнулся Никифор, – брехло, метешь как помело, одна пыль летит, толку никакого. От тебя Николай я, конечно, такого не ожидал, с этим упырем на одном плоту.

«На маленьком плоту…» – запел писклявый голос Степана Петровича где-то внутри палатки.

– Заткнись! – зло пнул палатку Николай и обратился к Никифору. – А что мне? Деньги платят и ладно, зайцев то твоих много, а этот один. Упырь конечно, кровосос, уродливое насекомое, но зато какой полет. – Он кивнул на улыбающегося оратора. – Куда он без меня? Пропадет. А зайцев своих побросай в воду и дело с концом.

– Да, да, и тело с концом, – засмеялся Беляк в палатке, радуясь игре слов, – и с конца капает…

– Ну не уймется наш доктор, – сказал Николай и с ласковой улыбкой дал крепкого пинка по тому месту, где послышался голос лингвиста. Судя по возмущенному возгласу, нога нашла свою цель.

– Хотя знаете что, – встрял в разговор политик наисладчайшим голосом, – наверное, мы все-таки одного или двух зайцев захватим. – При этом взгляд его непроизвольно скользнул на костровище, и он недвусмысленно облизнулся.

Никифор сплюнул и с силой ударил веслом о черную воду. Замершая было лодка, вздрогнула и снова двинулась вперед.

– Хрен тебе с маслом, пес плешивый, – проговорил он со злостью. – Друг друга там жрите, поносники. Кулебякино племя!

– Подождите, куда же вы, – разволновался оратор Кулебков. Из палатки высунулось озабоченное лицо Степана Петровича. Он виновато улыбался. Николай был по-прежнему недвижим и невозмутимо смотрел за горизонт, насвистывая «Из-за острова на стрежень».

Злость прибавила Никифору сил, и он греб некоторое время с таким усердием и с таким напряжением, что весло не выдержало нагрузки, изогнулось и треснуло. Никифор не сразу заметил трещину и сделал еще пару мощных рывков, пока весло не сломалось пополам, и обломок почему-то тут же пошел на дно. Он повертел в руках остаток весла и с досадой бросил его вслед за основной частью.

– Ну что, мальцы, – обратился Никифор к своим пассажирам, горько улыбаясь, – кажись приехали. Помощи ждать не откуда. Он расчистил себе скамейку, ловко перекидывая дрожащие тельца зайцев в середину лодки, и присел, уперев голову в руки.

Так он просидел, наверное, целые полчаса, не столько размышляя, сколько просто находясь в ступоре от безысходности. Наконец он поднял голову и посмотрел вокруг себя, словно обращаясь к пространству с немым вопросом. Лодка уже остановилась, и на спокойной глади застывшей воды не наблюдалось ни малейшего колебания. Никифор посмотрел по левую сторону от себя и вздрогнул. Где-то совсем рядом из воды торчали заячьи уши. Он резко нагнулся к краю лодки и начал быстро грести рукой. «Главное, чтобы косой не успел еще утонуть» – мелькало семафорным флажком в его голове. С трудом преодолев это маленькое расстояние, он все-таки ухватился за уши и со всей силы дернул их наверх. Уши оказались довольно длинными, и голова утопленника из воды все еще не показалась. Никифору пришлось вытянуться в полный рост и долго тянуть за веревкообразные уши, перехватываясь снова и снова. Он отмотал уже наверно метров пять мокрых заячьих ушей, пока не почувствовал тяжесть на том конце. « Да и уши ли это? Наверное, просто два тугих каната в форме заячьих ушей, – думал он, – куда мне еще зайцы? Я по уши в них, да еще одного за уши тяну. По уши в ушах». Никифор улыбнулся такому каламбуру. Из воды показался небольшой черно-белый телевизор, прикрепленный к ушам точь-в-точь в том месте, где обычно крепится антенна. Рябь на экране телевизора сменилась на крупные полосы, замелькала картинка – и вот изображение замерло. Никифор вздрогнул от неожиданности: в телевизоре за маленьким дикторским столиком сидел Тимошка, такой же зеленый (несмотря на черно-белый экран) и нахальный, как и прежде. При этом он сидел в очках, сдвинутых на кончик носа, в руках держал листы бумаги и поставленной речью заправского диктора выразительно читал последние новости.

– По многочисленным просьбам трудящихся Заполярья мы передаем последнюю сводку из эпицентра половодья. Оттуда, где дед Макар телят не пас и куда дед Егор гусей не гонял, приходят тревожные известия. Дед Мазай сложил свои полномочия по спасению зайцев, и теперь мы находимся в поисках спасителей популяции этих милых зверушек.

Изображение мелькнуло, и на экране показался одряхлевший Олег Владимирович. Он говорил с отдышкой, тяжело ворочая языком, делая длинные паузы, по-брежневски причмокивая, и почему-то пугливо косясь в сторону.

– Дорогие друзья, дорогие мои. Василий Чакрахарти обманул нас. Его настоящее имя Василь Бдыщенко и к космическому разуму он не имеет никакого отношения. Чего скрывать, мы все поддались обаянию этого рыжего прохиндея. Теперь, когда случилась катастрофа, нам просто необходимо сплотиться и сказать твердое «нет» этому проходимцу, так долго пудрившему нам мозги. И если до конца быть честным, то я и сам частенько вешал вам лапшу на уши, но только лишь за тем, – добавил он быстро, – чтобы вам было чего есть. Я принял решение. Долго и мучительно над ним размышлял. Я ухожу, я сделал все, что мог. Мне на смену приходит новое поколение, поколение тех, кто может сделать больше и лучше. Я хотел воплотить мечту в реальность, но как это часто бывает, высшие силы вмешались и преградили путь к спасению. Я хочу попросить у вас прощения за то, что многие наши с вами мечты не сбылись, за то, что нам казалось просто, а оказалось мучительно тяжело. И поверьте мне, виновные понесут наказание, не будь я дед Мазай…

Изображение замелькало, и на черно-белом экране снова появился зеленый человечек, на этот раз в ядовито оранжевом спасательном жилете с микрофоном в руках. Судя по шуршанию микрофона, Тимошка находился где-то вне студии в центре урагана:

– У нас экстренное сообщение, – кричал он сквозь порывы ветра, – наша съемочная бригада обнаружила спасателя. В то время, как большинство телезрителей пали духом и схватились за спасительные буйтылки, наш телеканал не сдался и продолжал поиски. И вот у нас на связи наши специальные корреспонденты Григорий Акимов и Анисья Васенюк. Картинка сменилась, и экран теперь показывал Гришку Акимова обнимающего за плечи бабку Анисью. Оба жались друг к другу и всматривались в объектив телекамеры:

– Бля буду, не зги не видно, – послышался раздраженный голос Акимова.

– Дурак ты, Гришка, – пожурила его Анисья, – это же оргия, – она еще крепче прильнула к спецкору.

– Шо ты мне тут заливаешь, Семеновна! – прокричал Акимов прямо в микрофон, – это у тебя может быть в-морг-и-я, а тут натуральный каламбур! – он ткнул пальцем в объектив камеры. – Калом бур, а телом бел. Кобзец Кобзону!

– Нас уже транслируют, – заговорщеским тоном подсказала ему Анисья. Она посмотрела на Гришку такими влюбленными глазами, что Никифор даже смутился, будто увидел что-то неприличное.

– Все понял, – остепенился Гришка Акимов, принимая серьезный вид человека, постигшего тайны мироздания.

– Сограждане, – обратился он к зрителям и на глазах его навернулись слезы, – я спешу сообщить вам преприятнейшее известие – нам удалось избежать позора! – Анисья поднесла к его носу платок, и он громко высморкался.

– Среди обрюзгшей массы людей, страдающих халатностью и болеющих хладнокровием нашелся человек, и по мнению некоторых лингвистов – человечище, который принял вызов стихии. Этот человек протянул руку дряхлой слабости деда Мазая, не способного больше вершить добро на Земле. Этот труженик серпа и молота, человек высоких моральных принципов. Не то, что некоторые, – Акимов покосился на Анисью. – Вот он наш легендарный борец за справедливость.

Камера плавно переместилась с лица Акимова вправо и вниз и отобразила на бескрайней глади водного пространства одинокую лодку Никифора, до предела заполненную зайцами. Никифор ёкнул от неожиданности и в изумлении посмотрел наверх. Заячьи канатоуши скользнули в его руке, и телевизор мягко приземлился в самую гущу безбилетных пассажиров. В небе прямо над ним болтался воздушный шар, в корзине которого он отчетливо рассмотрел своих знакомых. Они свешивались вниз из гондолы и приветственно махали ему, а воздушный шар покачивался в такт движения их рук. Их транспортное средство быстро снижалось, пока наконец не приблизилось на достаточное расстояние для того чтобы их голоса были отчетливо слышны.

– Здорово, Фомич! – поприветствовал его балагур Акимов, – куда путь держишь?

– На кудыкину гору! – огрызнулся Никифор и зло сплюнул за борт.

– Так и запишем, – нисколько не смутился Гришка, – Семеновна, пиши: Косыгин повез косых на кудыкину гору от греха подальше, пока рак на горе не свистнул.

– А если свистнет, что ты будешь делать? – снова обратился самозваный репортер к спасателю.

– А если свистнет, – с досадой съязвил Никифор, – то все зайцы превратятся в песцов. И ко всем вам придет большой и мохнатый песец.

– И ко мне? – испугалась Анисья.

– Не волнуйся, к тебе придет косматая выхухоль. – Никифор злорадно засмеялся своей спонтанной выдумке.

– Я не хочу выхухоль, – закапризничала его соседка и захныкала по-детски, – я хочу выдру, у нее шелковистый мех. Или хотя бы ласку…

– Иди ко мне, – обратился к ней Акимов, приобняв ее за плечи, – я тебя приласкаю.

– Ой, Гришаня, – наиграно смутилась Анисья, потупив взор, – ты такой нежный. Не то, что этот сухарь, – она кивком показала вниз на лодочника. – Я к нему уже и так эдак: подкармливаю, наливкой балую, а он все от меня в кусты прячется.

– Ты бабка, говори да не заговаривайся, – вспылил Никифор, – ты вот мужика у семьи увела, небось разрешения то не спросила?

– Это он меня охмурил, черт полосатый, – расчувствовалась Анисья, ничуть не смутившись, – как зыркнет на меня глазами из телевизора, не хуже этого, как его, Ален Делона, так я и разомлела. Я-то думала, он – забулдыга забулдыгой. А он – нет! Потомственный жеребец. Настоящий полковник. Вот ведь что телевидение с людьми делает.

– Меня это после моего козырного выступления тогда, на митинге, на телевидение взяли – похвалился Гришка, – очень у вас вид профильный, сказали. Сразу видно, что человек из народа. Вообще-то они репортаж приехали делать про обезьянник, ну и интервью решили у меня взять. Я просто там был самым импозантным из всех орангутангов, горилл и прочих человекообразных приматов. – Он самодовольно рассмеялся.

– Меня поднимите, – послышался причмокивающий голос снизу, и Никифор вспомнил про телевизор, покоящийся среди зайцев у него в ногах. Он осторожно подтянул его вверх за длинные уши и посмотрел на экран. Изображение деда Мазая слегка подергивалось, как будто он только что опрокинул рюмку водки, и эта водка мешала ему перевести дух и сконцентрироваться.

– Так вот ты какой, спасатель зайцев, – протянул-таки Олег Владимирович. – Вот кто пришел мне на смену. Вот кому передам я в руки начатое дело. Вот кому перейдут бразды правления. Косыгин – вы атрибут плюрализма, столп демократии…

– Сам ты, остолоп и атрибут, и чистоплюй, – начал было ругаться Никифор сквозь зубы, справедливо предполагая, что на том конце его не слышат.

Однако дед Мазай тут же одернул его:

– Вы напрасно бранитесь, господин спасатель, у меня есть уши, и очень длинные. Между прочим, вы меня сейчас как раз за них и держите.

– Что за нечисть! – воскликнул Никифор, только теперь осознав, что он действительно держит телевизор за пятиметровые, белые, мягкие, заячьи уши.

– Зачем же Вы меня нечистью ругаете, – оскорбился Олег Владимирович, – я к вам на вы, а вы меня пахабными словами тыкаете. Нехорошо это, не по-товарищески. Мне, между прочим, больно. Я, знаете ли, для тыканья совершенно не предназначен. Я сам всю жизнь других тыкал, а теперь на старости лет дал слабину, и тут же налетели вороны. Воронки да вороны. Вы берегите зайцев-то, Топтыгин. Они хорошие, хоть и глупые. Им нужен поводырь, вождь, национальный лидер, новый Моисей, правильный Сусанин. Без этого они никуда. Раз прыгают, значит надо вести – вот и весь сказ, такая вам будет моя командирская зарука. – сказал Дед Мазай, закатил глаза и жалобно запел:

Дворник, милый дворник, подмети меня с мостовой,

Дворник, дво-орник, жопа с метлой!

– Ах так! – Никифор раскрутил проклятый ящик над головой подобно лассо и со всей мочи швырнул его вперед. Метровые уши словно ленточки стали разматываться вслед за опознанным летающим объектом, и вот уже почти полностью размотались, но один краешек уха зацепился за нос лодки. Канат натянулся как упругий жгут, лодка дрогнула, поддалась тяге улетающего снаряда и, поминутно ускоряясь, двинулась вслед за телевизором. Зайцы беспокойно закопошились и задвигались. Они прыгали с место на место и, казалось, нервно поглядывали куда-то за борт. Сам Никифор страшно перепугался, лодка шла таким быстрым ходом, что ему пришлось даже сесть и пригнуться, только чтобы удержаться в этой посудине. Он хотел было пробраться к гвоздю и отцепить роковое ухо, но лодка кренилась, бултыхалась и летела с такой быстротой, что ему приходилось держаться за бортики обеими руками; лишние движения означали лишний риск. На спасение лихому катеру «Эх, прокачу!» пришел тот самый заяц, которого Никифор подобрал с проплывающего мимо стола. Кеша по-прежнему сидел на самом носу, видимо, занимая позицию смотрящего. Он подозрительно обнюхал злополучный гвоздь и надгрыз натянутый канат, который тут же лопнул с жалобным звуком подобно гитарной струне.

– Ура! – возликовал Никифор. – Кеша, ты – молодец. Я посвящаю тебя в Иннокентии Смоктуновские, – торжественно произнес он, снова выпрямляясь, и тут же в ужасе застыл. Лодка, лишенная тяги, резко сбавила ход, хотя все еще и плыла по инерции. Ужас заключался в том, что теперь уже двигалась вода, и течение ее убыстрялось. Горизонт отделился от края речной глади, и теперь был где-то гораздо дальше, за испарениями, там, где поверхность реки резко преломлялась, и вода с уже хорошо слышимым грохотом обрушивалась куда-то вниз. Сердце Никифора бешено колотилось, он бросился на дно лодки прямо поверх зайцев и принялся остервенело грести рукой в надежде избежать водопада. При этом он скрежетал зубами и бешено матерился, изо всех сил пытаясь отвести неминуемую погибель. Вода бурлила, клокотала, осыпала его лицо холодными брызгами, и лодка по-прежнему двигалась к обрыву. Кто-то дергал его за плечо.

– Никифорушка, – услышал он заботливый голос Анисьи, – проснись, тебе говорят.

Никифор очнулся на диване, все в той же позе лодочника, спасающего зайцев – он лежал на животе и греб свисающей рукой по невидимой воде. Дыхание его участилось, и лоб был покрыт испариной. В руке Анисьи он увидел стакан с водой. Видимо он спрыскивала его лицо, чтобы привести в себя.

– Где я? – произнес он онемевшим языком. Горло пересохло, голова гудела, тело бил озноб.

– У меня, Фомич.

– А как я тут? – прокряхтел он все еще в полудреме и повернулся на бок.

– Как, как, башкой об косяк! – буркнула Анисья с несвойственной ей грубостью. – Начитался ты кагору со свидетелями Йеховы, кое-как домой пришагал и бухнулся в палисадник около подъезда. Головой треснулся слегка. Вот тебе кошмары и снятся.

– Ты же с Акимовым это, – замялся Никифор все еще под впечатлением от сна, – хухры-мухры разводишь.

От подобных претензий у Анисьи пропал дар речи. Она только округлила глаза и набрала побольше воздуха в грудь, чтобы разразится праведной бранью.

– Ну ты и свинья, Косыгин! Совсем охамел или белены объелся?! Тебе с кагору видать совсем крышу перекосило! Или ты еще бредишь, пес похотливый! Ух ты, кабелина, чего удумал. Чтобы я с этим алкоголиком терлась – да ты сам, наверное, девок по подворотням зажимаешь, жеребец ты старый…

Охалынь! – только и выдохнул Никифор. – Прости Семеновна, это я в угаре брякнул, ото сна еще не отошел. А ты на меня уж телегу катишь. Какие девки могут быть в наши-то годы?

– А какие наши годы? – тут же приосанилась Анисья. От ее гнева не осталось и следа. – Я себя в старухи не записывала. И тебе не советую.

То-то она на Акимова так смотрела любвеобильно, подумал Никифор и ухмыльнулся своим мыслям, а вслух спросил:

– Чего меня домой-то не снесли?

– Так ведь думали расшибся ты, – пояснила Анисья, – кагором весь ухайдокался, думали сначала кровь, скорую даже собирались вызывать…

– Понятно, – остановил поток многословия Никифор, – просто, наверное, вино испорченное попалось, вот меня и скрутило вперемешку с белибердой… Приснится же такое.

– Я тут как раз телевизор смотрела, – переключилась на другую тему его спасительница, – а тут ты все чего-то бормочешь, ругаешься, с кем-то разговариваешь. А потом как руками засучил, забрыкался, матерится начал, я тебя водой и спрыснула. Вот тут как раз в мире животных показывают про диких обезьянок. – Она нажала кнопку громкости на пульте.

Голос комментатора за кадром увлеченно повествовал о поведенческих особенностях павианов в период полового созревания. На экране мелькали фигурки двух человекоподобных вовлеченных в процесс совокупления. Анисья чопорно поморщилась и покосилась на Никифора:

– Фу, какое свинство показывают. И как люди такое смотрят! – повозмущавшись, она все-таки решила канал не переключать, а впитать в себя всю пагубность телевидения. К тому же ведущей программы перешел на более пространные рассуждения.

– В народе павианы известны кроме всего прочего под названием бабуины и гамадрилы. Среди населения Аравийского полуострова также известно обозначение «священный бабуин». Это связано с тем, что этих животных часто можно встретить рано утром на восточных склонах холма, где они тянут руки к восходящему солнцу как бы молясь. Однако то, что для наших предков выглядело как поклонение богу Ра, современные ученные объясняют по другому: для пустынной местности очень характерны большие перепады температур, и замерзшие павианы просто на просто греются в первых солнечных лучах, вытягивая конечности и поворачиваясь к солнцу разными частями тела. Гамадрилы, как и прочие собакоголовые обезьяны, – это очень социальные животные и, пожалуй, этим крайне схожи с людьми. Во главе стада стоят крупные самцы, уже прошедшие все ступени борьбы за власть. Мы обозначим их как «сенаторы». Они пользуются абсолютной неприкосновенностью и следят за порядком в своей стае. Между собой у них существует негласный договор о взаимовыручке, и при опасности они могут дать отпор даже самым серьезным врагам…

Никифор отвлеченно следил за происходящим на телеэкране. Гамадрилы, снятые на видеокамеру, перемешались в его сознание с макаками, привидевшимися ему во сне. Он был все еще переполнен ощущениями из обильного сновидения и плохо отличал действительность от фантазии. Ему стало почему-то очень тоскливо и впервые за долгое время захотелось плакать. Люди были необыкновенно похожи на обезьян, и отличались от них не в лучшую сторону. Он сам себя сейчас чувствовал бабуином, побывавшем на священнодействие своих несчастных сородичей и прошедшим через чистилище сна. Чувство складывалось такое, как если бы он долго и безудержно рыдал и выплакал-таки себе облегчение, которое разливалось теперь по его телу неукротимыми волнами. Снаружи в его размышления врывался покряхтывающий голос беспощадного ведущего:

– Бывает, что молодые самцы не приживаются в стае. Их могут вытеснить более сильные и проворные сородичи. К тому же исключительным правом на спаривание имеют только лишь самцы, достигшие в социальной иерархии определенного ранга. В таком случае некоторое особи могут отстраниться от стаи или даже сплотится с другими обделенными в так называемую «банду». Здесь выстраивается уже свой порядок разделения власти, в котором доминируют более сильные самцы.

– Смотри-ка, – подала голос Анисья, – все как у людей. И у них там начальники имеются. Вроде бы обезьяна обезьяной, а тоже порядок любит. И что интересно, сами-то они мохнатые, а задницы у них голые…

– Действительно, голодранцы, как и мы, – подтвердил Никифор, вспомнив песню Степана Петровича. Он представил себя метущим осенние тротуары в рваных штанах, из которых виднелся его оголенный зад, и поморщился. – И у тебя тоже своя банда, точь в точь как у макак…

– Чего это ты ругаешься? – оскорбилась Анисья. – Я тебе про обезьян, а ты на меня разговор переводишь. Что я тебе сделала? К тебе по человечески, а ты мне макака… Ты сам вон гимадрил оплеванный…

– Это точно, – опять согласился Никифор, он приподнялся на одной руке и грустно покачал головой. На экране отобразилась обезьяна откормленная туристами и страдающая всеми признаками ожирения. Ведущий объяснял зрителям, что подкармливать диких животных крайне неразумно, ибо это мешает им нормально развиваться. Что-то в выражении обезьяньей физиономии показалось Никифору знакомым. Выражение глаз и какая-то сыто-тупая ухмылка напоминала ему оратора из сна – вот он такой же развалившийся, сытый, почесывающий свое пузцо.

– А вот это, – пояснил Никифор Анисье, – Сергей Кулебков, председатель партии Национальные Бабуины России. Я его запомнил, он мне во сне снился. Зайцев хотел сожрать.

Глаза Анисьи округлились. Она даже замерла от ужаса, от своей жуткой догадки:

– Слушай, Фомич, а ты не тронулся ли часом, такую ахинею порешь. И ведь вроде бы не пьяный. Давай-ка я тебе валерьяночки накапаю.

– Брось, Семеновна, не до капель теперь. В себя бы придти после такой нервотрепки. В голове все вверх тормашками. Пойду домой что-ли книжку почитаю. У тебя нет книжки какой интересной?

– Да ты и впрямь будто белены объелся, какие-то книжки придумал. Ты когда последний раз книжку-то открывал?

– Когда надо, тогда и открывал! – Никифор, пошатываясь, поднялся с дивана. – Живете вы все как какой-нибудь свинячий народ. Сидите вы тут сиднем и кроме невежества не видать в вас никакой цивилизации.

«А Никифор, кажись, точно рехнулся на старости лет, » – рассуждала Анисья, тоже поднимаясь с кресла. Она только, молча, покачала головой, пододвинула табурет к шкафу и сняла с него пыльный чемоданчик.

– На вот, читай, – подала она чемоданчик Никифору. – От дочки осталось в наследство. Ей это все уже неинтересно и некогда. Мне теперь тоже все недосуг, а ты глядишь и образумишься. Вот ведь как телевизор на людей действует.

– Телевизор с ушами, – подтвердил Никифор и, тяжело ступая, пошел к входной двери. Вид у него был при этом шедевральный: растрепанные волосы, опухшее лицо, совершенно мятые рубаха и брюки к тому же залитые красным вином, и в дополнение картины пыльный чемоданчик в руке. Можно было подумать, что именно так выглядит человек, прошедший огонь, воду и медные трубы, или хотя бы инопланетянин, прилетевший с другого конца галактики с чрезвычайно важным посланием Землянам. Большой принц маленького города.

Author: adaniff

more info on adaniff.com

One thought on “Никифор и круговорот вещей в природе”

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out /  Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out /  Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out /  Change )

Connecting to %s

%d bloggers like this: