Никифор и сравнительная лингвистика

– Москвашвея. Пивная. Ещё парочку! – потешался молодой голос за соседним столиком, сдобренный дружественным хохотом его соратников.

«Молодняк разбушевался…» – фыркнул Никифор себе под нос и зло отхлебнул нагретое его черствой рукой пиво. Желудок издал одобрительное урчание и вытолкнул наверх дозу несвежего воздуха. Воздух проскользнул через голосовые связки. Обратная связь должным образом была отмечена благородным рыком. Не культурно, ё моё, подумал бы иной случайный посетитель, поморщившись. Впрочем, подобными звуками население пивной со звучным названием «Ковчег» было не удивить. Не зря пивнушку прозвали в народе „живым уголком“, и изобретательные головы придумали рифму – пошел в «Ковчег» красавчег. Искаженный русский язык в точности описывал внешний вид постоянных клиентов этого заведения. Изначальной задумкой бизнесмена, запустившего ковчег в плавание, было сделать из пивнушки пристойное заведение, но получилось, как всегда… Неплохая коммерческая идея была загублена на корню отвратительным качеством разливаемой продукции. Вследствие этого здесь прописались те, чей вкус еще не был избалован приличными сортами пива и те, чьи луженые глотки уже воспринимали абсолютно любую спиртосодержащую смесь. Как это часто бывает, количество и дешевизна загубили на корню здравый смысл.

– Ик – это заблудившийся пук, – неоригинально шутил над своим товарищем все тот же бойкий голос за соседним столиком. – Кто как нагнется, тому так и отрыгнется! – развивал он тему и хлопал приятеля по плечу. Тот благодушно хихикал в перерывах между приступами икоты и непроизвольно подтверждал поговорки пивной отрыжкой. Его друзья загоготали. Звуковой ландшафт «Ковчега» стал еще больше напоминать свой библейский прототип.

Старею, подумалось Никифору, теперь мне такая буза не всласть. Вот только бы набраться, да домой пойти. А ведь было времечко – до утра горланили, потом трезвели и на второй круг заходили… Потом как-то все поблекло, рассеялось, перестройка, новая власть – слава богу, что дворники при любой власти нужны. Лес рубят – щепки летят, а подметать кто будет…? Правильно, дядя Никифор, хотя теперь уже больше дед Фомич. А щепок нападало много, ядреный корень. Да и народ стал неряшливее, даже если урна стоит – все равно окурок рядом бросят, из принципа… Прынципиальные все нынче пошли – напыщенные, прынципы того гляди из штанов повалятся. И чем не пустяшнее человечишко, тем больше гонору. Никифор украдкой оглянулся и с досадой сплюнул на пол. Растер сапогом. Свинство конечно. Так ведь, как говорится? С волками жить, по-свински жрать? Или как там мужики переиначили? Никифор оглянулся, внимательно посмотрел на окружающие его лица.

Эх, а ведь было времечко, коробок – копеечка! Никифор опять погрузился в воспоминания. Что не день, глянь, а кто-нибудь с поллитрушкой по двору рыщет, ищет компаньонов, с кем бы ее на троих оприходовать. А двор то свой знаю как облупленный. Уже как четверть века и подметаю, и обитаю, и обретаю. Никифор улыбнулся своим рифмованным мыслям. Все-таки я человек – не промах, не стал дергаться. Когда каша заварилась, все как-то заметались, заохали, запричитали, расползлись как тараканы, кто куда. Кто за нагайкой, кто за пряником, а кто за бугор. Давай искать, где денег заработать, да и не то, что заработать, а загрести побольше. Чтобы на все хватило: и на машину, и на путевку, и на хлеб с маслом и желательно с красной икрой. Вот и стали все ходить в черных куртках вразвалочку, перестали здороваться – по принципу, если куртка на мне кожаная, то и имя мне свинья. Хотя официально называются менеджерами. А мурло такое, что плюнуть хочется. Но нельзя, отскочит. От их-то лощеных морд и не такое отскакивало. И зачем слов столько таких понабрали иносранных? Важности значит набирают. Вместо содержания понты теперь в моде.

Так вот идет такое мурло в куртке, менеджер значит, и ведь нарошно пачку мятую бросит, мол, тебе деньги платят, ты и убирай… Даже метлой иной раз по башке огреть хочется. Жаль нельзя – ответить могут, у иных кобура под мышкой болтается, глаза маленькие, злые, того гляди саданет… За такими не станется. Тебе деньги платят, говорят, а ты попробуй на эти копейки протяни, от праздника, до праздничка. Сами за такими копейками даже нагибаться бы не стали… Хотя нет, наверное, стали бы – нынче все бережливые пошли. С бутылочкой теперь соседа никто не ищет. Дома сидят, в одну харю давят, впрок чтобы, про запас. И ряха уже иной раз такая, что в дверной проем не протолкнешь с разбегу. А какой прок может быть, когда без компании? Это ж скука. Когда поговорить не с кем, душу отвести? Видать и душа-то уже скукожилась, пожухла от жадности.

Вот и я сижу тут как бобыль, как если бы людей кругом не было. Даже противно. Один молодняк тусуется. Причем, у них тоже свои законы – постоянство не приветствуется… Кому рассказать, что 25 лет на одном месте – не поверят, засмеют, или, того гляди, морду начистят. Уважения к старшим никакого – не приучены… По другому принципу живем теперь. Наруби капусты, называется. У кого есть фантики – тот и король, а у кого их нет, того как бы и не существует вовсе, сиди и не отсвечивай. Дуй в горлышко. Только вот сдается мне – зря тогда люди дергались, когда страну тряхнуло. Остался бы каждый при своем месте, глядишь, и уладилось бы все, успокоилось. Перекоротали бы трудное времечко, если бы друг за дружку все держались. Нет же. Захотелось красивой жизни, полезли на баррикады, в магазины за новыми товарами – как вороны на все блестящее полетели. И что? Кого убили, кого посадили, кто сам с крыши бросился, кто скололся, и все в поисках новых ощущений. По отбросам хорошо видно, что у людей творится. Газет никто не выбрасывает, все больше обертки цветные да упаковки… Эх, молодежи сколько попортилось – жалко даже. Полдвора повыезжало, новые повъезжали. Деревья посрубали, скамейки поломали. Машины понаставят, не пройти. Срач такой, что караул… Но меня не сдвинешь. Нет уж, чем в поле идти, удачи искать, я лучше здесь со своими, в тесноте, да не в обиде… Хотя из своих осталось что только бабка Анисья, добрая душа, Петрович со своей супругой да Зинаида с котами. Остальные все скурвились, скукожились, обменеджерились. Кое-кто еще по имени вспомнит, поздоровается, а большинство… Тьфу! Такую мину скорчат, что извольте, пожалуйста, выкусить… Ух, быдло окаянное.

– Ты чего это тут, Фомич, бормочешь? – оборвал его размышления знакомый голос. Никифор поднял глаза. Над ним свисал, прищурившись и чуть заметно покачиваясь, Степан Петрович, старожил, который здесь на улице Зурабова, глядишь, еще дольше живет, чем сам Никифор. Степан Петрович Беляк был одно время его чуть ли не самым закадычным приятелем, несмотря на кажущуюся разницу «в чинах и рангах». Он работал доцентом на кафедре сравнительной лингвистики и любил говаривать, что вот так, выходя в народ, беседуя с дворниками, прачками и прочими пролетариями, он не только соответствует постулатам Марксизма-Ленинизма, но и познает становление языка, смотрит в корни, так сказать. На самом деле пить со своими коллегами по работе было скучно: они постоянно спорили и умничали, и эти трения только нарушали и без того сложные отношения в университете. Никифор Фомич же никогда не спорил, с готовностью предоставляя собеседнику право первого голоса, с ним можно было пить, что угодно и говорить, о чем угодно. И что самое важное в любое время дня и ночи и абсолютно без формальностей. Отношения их разрушила перестройка. После того как кафедру расформировали с учетом требований нового времени, бывший доцент стал злоупотреблять доверием «низшего сословия» и наверняка спился бы, если бы не его сердобольная жена, Маргарита Николаевна. Она вовремя взяла быка за рога или, как она говорила, гуся за глотку, и поставила вопрос ребром (по слухам под ребро получил и сам Степан Петрович): либо она, либо «в мире животных» – так она выразила свое пренебрежение к исследованиям своего супруга. Судя по всему, сегодня Беляку выпало разрешение на выход в люди, чем он уже не преминул воспользоваться.

– А, Петрович, богатым будешь, только про тебя думал, – обрадовался Никифор, пожимая протянутую руку. Вечер принимал неожиданный оборот.

– Богатым точно не стану, – отмахнулся Беляк, – нет во мне этой жилки. Хорошо, что жена мне попалась бойкая. Без тебя, говорю ей, Рита, уже выбросила бы меня жизнь на обочину. Жизнь-то такая пошла, как магистраль, не угонишься. Так что гляди в оба, чтобы наши запорожцы никто не подрезал на иномарке с мигалкой, а то потом пока разгонишься, по тебе уже толпа бизонов пробежит на внедорожниках…- он подтолкнул Никифора локтем и рассмеялся.

– А куда торопится? Только что на тот свет, – заулыбался Фомич, помаргивая белесыми ресницами. – Я никуда не спешу и другим не советую. Вот побежал бы за длинным рублем, бомжевал бы теперь где-нибудь на теплотрассе. А так я почти что человек…

– Ты не просто человек, – возразил Петрович, для убедительности громко стукнув ладонью о стол, – ты Человек с большой буквы! Не то, что эти твари по паре. Вот он современный Ноев Ковчег! Вот, кто выплывет на божий свет, когда наша смута уляжется. Алкоголики и тунеядцы! Не то, что ты. Рабочий класс! Ты всем этим соплякам еще и нос утрешь, и за пояс заткнешь. Человечище! Вот она советская закалка: не человек, а глыба! И за это надо выпить! – он выразительно округлил глаза и пошел заказывать пиво. Степан Петрович, человек худосочный и нервный, всегда делал повышенное количество движений, из-за чего жесты его маленького, нескладного тела казались суетливыми и угловатыми. Над щуплыми плечами бывшего доцента возвышалась лысоватая голова с ярко выраженным округлым лбом. Лоб был испещрен морщинами, и по этим морщинам бродили мысли, что выражалось бурной мимикой. Казалось, глаза его постоянно что-то искали, а брови неустанно приподнимались, выражая удивление от того факта, что искомый объект не обнаружен. Непропорциональное соотношение размера головы и тела придавало ему комичный вид человека обремененного обстоятельствами. Мешки под глазами подсказывали наблюдателю, что общение с пролетариатом не прошло бесследно.

Никифор как раз успел допить свою початую кружку и крякнуть от отвращения. Хмельной привкус уже выветрился, и на дне оставалась лишь алкогольная жижа. Синхронно со стуком его опустевшей кружки на столик приземлились еще две «бомбочки». «Еще парочку» эхом прозвучал звон граненого стекла о поверхность стола в его тяжелой голове. Степан Петрович со сладким вздохом упал на стул, потянулся и с нескрываемым наслаждением сделал большой глоток. При этом он выразительным взглядом пригласил своего соратника присоединиться и принялся рассуждать, как всегда без всяких вступлений.

– Ведь что такое человек? Это кусок мяса, управляемый или неуправляемый мозгом. А бывает так, что вот он был управляемый, а потом раз – и голова отключается и только тело работает. По инерции… У нас сейчас время такое инертное.

– Это я не понимаю, – замялся Никифор, – что за имерция такая? Я так знаю – до поллитры голова работает, а потом идет спать. А тело тоже иногда идет спать, а иногда кочевряжится и еще шаробродит.

Непосредственность Никифора развеселила Беляка:

– Да я, в общем-то, не об этом, а о том, что иметь две руки и две ноги еще не значит иметь право называться человеком. Важнее, как ты себя ведешь по отношению к другим людям. То ли ты туловище с глазами, то ли глаза в туловище…

– А какая разница, – не понял Никифор и незаметно для себя задал наводящий вопрос, – вот у тебя, где глаза?

– У меня? – понарошку встревожился Петрович, улыбаясь во весь рот, – у меня глаза на заднице. Все вижу в прошлом, вспоминаю дела давно ушедших дней, а будущего никак разглядеть не могу. Понимаешь, иду иной раз по улице и думаю, куда иду? Сам не знаю! Хорошо, что жена есть – она мне направление задает. То туда пошлет, то сюда, а то и к ядрене фене.

Он снова радостно рассмеялся, допил пиво и жестом бывалого завсегдатая заказал еще два. Скучающая продавщица, всем своим видом выражающая презрение к посетителям «Ковчега», наполнила две кружки и поставила их на стойку. Беляк видимо распознал в продавщице любовь к романтике и томное ожидание принца на белом коне, и потому на секунду превратился в лихого гусара. Он козыряющим движением достал купюру и щегольски бросил ее на стойку, прихватив кружки с собой. Походка его выдавала наилучшее расположение духа.

– Тебя жена, не того? – озабоченно осведомился Никифор, когда обладатель пивных кружек снова приземлился на соседний стул. Он изобразил характерное движение при ударе тяжелого предмета о голову.

– Ты что? – праведно округлил глаза Петрович, – у меня жена такими методами не увлекается. Было пару раз, что я на рогах домой приходил, вел себя по-свински, и то она меня ласково по морде хлопнула, для острастки, так чтоб в себя пришел маленько. Я вообще-то вторую неделю как стеклышко, вышел вот сегодня освежиться, прошвырнуться. Смотрю, ты тут сидишь, скучаешь. Дай, думаю, зайду, составлю компанию. Одному, поди, грустно пиво-то сосать, а, Фомич?

– Есть маненько, – согласился Никифор. Настроение его резко улучшилось. С собеседником «питие-мое» (словообразование, придуманное его начитанным собутыльником) принимало совершенно другой оттенок, появлялся даже некий смысл происходящего. – Я тут как раз о тебе думал, о соседях, о том, как раньше жилось-былось…

– Хандрил, значит, – предложил свой вариант Беляк, – я тоже часто вспоминаю, как раньше студентов чихвостил. Не со зла конечно, все ради их блага – чтобы специалисты были от и до… А теперь, смотрю, все бизнесом заняты… Как это говорят? Бабки закалачивают!

– Менеджеры?

– Менеджеры, – кивнул Степан Петрович и добавил, – коммивояжеры, маркетологи, аудиторы, супервайзеры, мерчендайзеры и прочие лузеры. Чем не вычурнее, тем круче, так что и нам пора переквалифицироваться в коносёры!

– Я только гастарбайтеров знаю, – признался Никифор, – а эти гейзеры и маузеры я не могу запомнить…

– Вот, вот, – Степан Петрович разошелся и зажестикулировал, – я тоже не понимаю, зачем слово это «гастарбайтеры» ввели, чем чиновникам «гостьрабочий» не подошел? Вечно обезьянничают, понахватаются словечек, произносят их напыщенно, а в глазах написано: «Дуня Чебуречкина» или «Вася Кулебякин». Слышал звон, да не знаю где он! Идет такая кулема из управдома, а на лице нарисовано (кроме карандашных бровей) «не трогайте меня, у меня все от Gucci».

– От какой такой гучи, – не понял Никофор. Из сказанного Беляком он не понимал и половины, но сам факт общения и тот пыл, с которым разглагольствовал его напарник, создавали атмосферу необычайной важности происходящего, и хотелось поддержать разговор.

– Из кучи значит, с барахолки, – пошутил Петрович, – запоминай поговорку: «Чем больше Версачи и Гучи, тем круче!». Только вот народ не понимает, что если на лице написано «быдло», то золотые сережки и серебряный портсигар не помогут. И даже пластическая операция дело не особо исправит. Понты гребаные и только! Как говорил профессор Преображенский: «Что вы хотите? Наследственность!»

– А я тоже, только об этом подумал. Внутри пустышки. Как вот чеплашка ненаполненая стоит. Наполнения ноль. Зато пальцы веером, голова задрана.

– Да, да, да, как в анекдоте. Мееезгами надо выделятся!

– Какими мезгами?

– Да которые в голове болтаются, как говно в проруби.

В голове Никифора помутилось, и он внимал эскападам своего собеседника с легкой усмешкой, как будто понимая всю глубину высказываний Петровича. Но он, конечно, не слышал ни о каком профессоре, ни тем более не видел связи между портсигаром и быдлом. Просто было приятно чувствовать себя вовлеченным в ученую дискуссию. Это придавало ощущение какой-то весомости.

Запас накопившегося возмущения у Петровича быстро иссяк. Он залпом допил свою вторую кружку и по виду немного окосел, что, однако, нисколько не убавило его разговорчивости.

– Вот я тебе удивляюсь, Фомич, – разошелся он в дифирамбах – как ты умудряешься столько продержаться на одном месте? Прямо как Леонид Ильич. Тебя не сдвинешь! Ты – глыба! Последний из Могикан!

– Да чего тут удивляться? – отмахнулся Никифор, – ты сам посуди: ты – человек ученый, вона сколько всего знаешь, тебе в депутаты идти можно. А я всю жизнь дворничаю, куда мне метаться? Знаешь же поговорку: жопу поднял – место потерял…

Беляк поморщился, словно пиво ему больше не казалось вкусным. Он посмотрел мутным взглядом на Никифора и как-то зло произнес:

– Ученый! Ученый с салом копченный! Не нужна моя наука никому. Всю науку ликвидировали за ненадобностью. Вот если бы из нее газ добывать можно было! Тогда бы все закрутилось. А так, – он с досадой махнул рукой, – только что самому газ вырабатывать. А что? Представь, полстраны сидит на горшках и дружно вырабатывает газ. Запах, конечно, не очень, но зато какая прибыль! – Он залился благодушным смехом. – Вот только я закономерность заметил: в кармане прибыль, в голове убыль. Ну не хочет сытый желудок думать. А про душу вообще ничего не говорю. Душа с душком.

Никифор отвлекся и высчитывал в голове, взять ли ему еще пива или купить стакан водки. Чего кидать деньги на ветер. Как бы угадав его мысли, Петрович предложил не размениваться по мелочам и пойти в киоск и взять пол-литра вдогонку.

– Пока пивной пар не рассеялся, – пояснил он, – его надо водкой нахлобучить. Осененные этой идеей, они быстро собрались и вышли на улицу. Несмотря на первую мартовскую неделю, воздух был все еще по-зимнему холодный и с непривычки щипал за щеки. Весны в температурном эквиваленте не чувствовалось и судя по снежным заносам в ближайшее время не предвиделась.

– Эх, поднагрели опять синоптики, – сказал Петрович, раздраженно подкуривая сигарету и сплевывая, – куда не глянь везде обман.

Его собеседник неопределенно кивнул и, покряхтывая от неудобства, потянул полу своего пальто, чтобы почесать зад. Холод настойчиво напоминал о том, что необходимо двигаться и что-то предпринимать. Никифор после секундного колебания, словно вымеряя расстояние до ближайшей точки, наконец, вобрал голову в плечи и быстро зашагал в сторону ларька. За ним засеменил Степан Петрович.

– Мне тут пришла в голову замечательная мысль, не унимался лингвист. – Зачем нам большая поллитра, давай возьмем лучше маленькую литрушечку. – Довольный своей шуткой, он засмеялся. – Рита, конечно, будет ругаться, ну да ничего, слюбится, сладится, мы уже столько вместе, сколько ты метлой машешь.

– Легко сказать, метлой машешь, – возразил Никифор, – а ты пойди, помаши! Да еще когда никакого понимания со стороны людей, ядреный корень. Хорошо еще Лида из ЖКХ содействует, зарплату не понижает, платит почти без задержек. А то эти гастьарбейтыры тут всю малину обосрали, цены сбивают. Конкурэнция, мать твою итить. А я тут каждый уголок знаю, – громыхал он, едва разжимая зубы, навстречу пронизывающему ветру. Он издал харкающий звук, собрал побольше слюны, чтобы сплюнуть и выразить этим свое возмущение, но, глядя на свежевыпавший снег, передумал и с омерзением проглотил.

– Так никто улицы мести не хочет, – объяснил Петрович, – не модная теперь профессия дворник. Надо подымать имидж. Может тебя переименовать как-нибудь, для пущей значимости? Например, инвайронмент воркер, а? Как тебе?

– Какой еще мент? – не расслышал Никифор, совершенно не разделяя шутейного настроения своего приятеля – докатились – мусорщиков ментами называют, а ментов мусорами. Совсем с ума посходили, выдумщики хреновы.

– Нет, Фомич, ты послушай, – разошелся Беляк, – в порядке бреда: умвельтарбайтер, или нет вот, по-французски, уврир анвайрамон!

Из всей абракадабры разобрав только слово «омон», Никифор только покачал головой, снова издал отхаркивающий звук и в этот раз смачно сплюнул, подчеркивая свое негодование.

– Я так понял, это все от большого ума так получается! Ума навалом, а толку никакого… Только ерунды всякой напридумывали: гейзеры, крейсеры, омоны, а сами все по уши в дерьме… Потому что дело делать – это не хлебалом щелкать. Вот ты умный, а что толку?!

– Ладно тебе, – примиряющее подтолкнул Никифора ученый товарищ, – Это я пошутил так. Надо же знания куда-то девать. Не солить же мне их с грибами. Хорошо, что Рита мне народ подыскивает – подрабатываю репетиторством…- он взглянул на недовольное лицо дворника, которому присутствие очередного иностранного слова явно не понравилось, и быстро добавил, – ну, в смысле, уроки даю частные студентам. И нечего так, способные попадаются. Так иногда думаешь, что еще не все потеряно в нашем гиблом городе, а?

Никифор промолчал, безразлично пожал плечами. Они зашли в киоск, и после недолгих колебаний купили бутылку с малоговорящим, но многообещающим названием «Царь-Государь», нехитрую закуску, пластиковые стаканчики и мятную жвачку. «Чтобы жена не учуяла»,- пояснил Петрович предназначение жвачки.

Они вышли из киоска и по предложению Никифора, которой знал заветные коды от всех домофонов на своем участке, направились в ближайший подъезд, где можно было по выражению дворника «раздавить стекляшечку». Они поднялись на лестничный пролет между вторым и третьим этажом, разложили походную экипировку и, по выражению Петровича, принялись кудесничать.

Дело двигалось быстро. «Между первой и второй перерывчик небольшой», «между второй и третей меня зовут Петей», – блистал поговорками словоохотливый языковед. Никифор, досконально изучивший технологию конвейерного процесса, не сопротивлялся, а только фыркал, бурчал и поддакивал, в то время как Беляк прыгал с темы на тему, блистал эрудицией, размахивал руками и тем громче смеялся, чем меньше содержимого становилось в бутылке. Со стороны было заметно, что водка в его желудке вступила в преступный сговор со свежевыпитым пивом.

– Эх, люблю я таких людей, как ты – простых и несложных. Как валенок… Нам надо побольше таких людей, ты прав. Работяг побольше, мастеров своего дела, а не рабов, которые смотрят в рот своим хозяевам ради жалкой подачки. То, что мы пожинаем – это горе от ума. Предупреждал Грибоедов: «А судьи кто? За древностию лет к свободной жизни их вражда непримирима…» Ну, ты знаешь…

– Нет, не знаю, – честно признался Никифор, – книжки я давно бросил читать, читаю только газеты, если кто выбросит или на лавочке оставит. Да что читаю. Картинки все больше смотрю.

Степан Петрович радужно рассмеялся, утер слезы в уголках глаз и сказал уже заметно заплетающимся языком:

– Фомич, ты меня своей наивностью убиваешь. Знаешь, как в том анекдоте про Пушкина? – Никифор отрицательно помотал головой.- Ну, когда кучер спрашивает Пушкина, кто он по профессии, на что тот отвечает – поэт. Кучер просит объяснить, и Пушкин спрашивает, как его зовут. Кучер говорит, Иваном кличут, и Пушкин начинает рифмовать: Иван – болван, Иван – чурбан, Иван – таракан, Иван – истукан… Иван слушает и злится. Потом не выдержал и спрашивает Пушкина, как его зовут. Тот представляется, Пушкин, Александр Сергеевич. Кучер, не долго думая, ему и выдает рифму: Пушкин Александр Сергеевич? А ну пошел на х…й с телеги! – Беляк, глядя на огорошенное, медленно соображающее лицо своего собутыльника радостно заржал.

– Дурак ты, – почему то обиделся Никифор, – все правильно кучер сказал. Нах надо таких шутников. Умник с телеги, коню проще.

– Баба с возу, кобыле легче, – поправил его Петрович, в конец опьянев.

– Вот я и говорю, – помотал дурной головой Никифор, – поменьше умников, побольше дела. Ближе к делу, Степан Петрович…

– Ближе к телу – неглиже, – отшутился тот и, вдруг изменившись в лице, не допускающим никакого юмора голосом спросил:

– Скажи, Фомич, а ты Родину любишь?

Никифор пожал плечами и разлил по стаканчикам остатки водки. Он поднял свою порцию «Царя», пристально вглядываясь в содержимое стаканчика, как будто сверяя точность своего разлива.

– Не знаю! Не задумывался никогда. Да и что за вопрос такой дурацкий?! Причем тут Родина?- он махом выпил водку, поморщился и закрылся рукавом.

– Как причем?! – благоверно возмутился Беляк. От обилия выпитого язык его уже не слушался, и потому слова выходили искаженными, шепелявыми. – Это же самый главный вопрос! Вот у нас все ругают вшласть, и тут же гадят возле подъезда, или еще хуже, прямо в лифте. Понимаешь? Если ты не любишь то место, в котором живешь, причем тут всластьимущие?! Они бьют морду приезжим за родину и тут же гадят прямо у себя под носом! Варвары, вандалы…

– Я не гажу, – как бы в оправдание сказал Никифор, почесывая зад, – я, наоборот, убираю.

– Да я не про тебя, – раздосадовано махнул рукой Петрович, – как ты не понимаешь? Я про народ, про крикунов из народа. Есть такие гадины…

– Тогда тебе в депутаты. Они же все за народ знают, избранники, мать твою за ногу! – лаконично ответил Никифор и с сожалением посмотрел в горлышко на дно пустой бутылки.

– А что? Я бы пошел! Если бы меня взяли, правда, я вру плохо, – как бы стесняясь своего характера, признался лингвист. – А то бы я им показал Кузькину мать! – он демонстративно помахал кулаком незримым оппонентам.

В это время дверь на верхней лестничной площадке заскрипела, из-за двери послышался мат, и в образовавшийся проем просунулась короткостриженная голова. Хозяин головы показался секундой позже. Он присмотрелся к полутемным очертаниям выпивающих и рявкнул:

– Вы че тут творите, колдыри?! Че тут, бля, за терки, на ночь глядя?! – голова грязно выругалась и потребовала оторопевших от неожиданности приятелей покинуть подъезд в той же самой форме, что и кучер Иван в анекдоте про Пушкина.

Беляк, чувствуя свою депутатскую неприкосновенность, к тому же скрепленную водкой, уже было рванулся доказывать полноправие своего пребывания в этом подъезде, но могучая рука Никифора схватила его за плечо и без лишних движений строго выволокла на свежий воздух. На улице Степан Петрович еще долго возмущался по поводу падения нравов. Видимо, его сильно огорчило снижение его позиции по служебной лестнице, от почти представителя законодательной власти до простого колдыря. Никифор же немного отрезвился морозным воздухом, молча мотнул головой:

– Хорош, гуторить, пошли уже, – он вскинул руку, как будто указыл неудавшемуся депутату направление движения, и резво зашагал в сторону своего жилища. При этом он с удовольствием вдыхал морозный воздух и отдувался, выпускал из ноздрей струйки проспиртованного пара и чем-то был похож на вороную лошадь в попоне. Степан Петрович, подобно всаднику сброшенному необъезженным скакуном, безуспешно пытался поспеть за ним. Его сильно штормило, и потому шаг его выходил неровным, как у усталого матроса, идущего по палубе маленькой шхуны во время сильной качки. Он постоянно тужился, как будто пытался что-то вспомнить, и плелся в арьергарде царственной процессии. Вдруг он резко остановился, пристально рассматривая снег, потом с воплем ликования схватил что-то с земли и бросился к своему приятелю. Услышав вопль, Никифор обернулся и подумал сначала, что Петрович окончательно сошел с ума и хочет ударить его палкой, которую он разглядел в его руке. Но лицо Беляка светилось такой неподдельной радостью, как, наверное, светится лицо человека, сделавшего мировое открытие. Сомнения Никифора тут же рассеялись.

– Смотри, – Петрович торжественно протянул свою находку недоумевающему Никифору. Тот брезгливо отстранился от странной палки и подозрительно спросил:

– Что это?

– Как что?! – губы Степана Петровича дрожали от перевозбуждения. – Как что?! Это же находка века! Что я говорил?! Смотри, как люди срать умеют! Это же сантиметров тридцать! Гиганты! Это нужно занести в книгу Гинесса!

– Какашка? – неподдельно удивился Никифор, не разделяя радости своего приятеля, размахивающего над головой замерзшим куском экскрементов. – Ты что?! Брось!

– Нет! – наотрез отказался его ликующий приятель, – возьму жене показать, какие умельцы на Руси процветают. Фантастика! Нет, ты подумай! Динозавры! Кулибины! – С этими словами он решительно засунул трофей в карман своего драпированного плаща и зашагал в направлении своего подъезда, все еще пошатываясь, но всем видом выдавая распирающую его гордость. Никифор еще некоторое время шел чуть поодаль, тут же забыв про результаты археологических изысканий Петровича, размышляя, где бы раздобыть еще горючего, чтобы стало совсем хорошо. Так и не придумав выгодного варианта, он расстроено вздохнул и, пожелав себе спокойной ночи, поплелся в свою квартиру.

***

На следующий день Никифора встретила Маргарита Владимировна, как раз в то время, когда он принялся очищать тротуар ото льда, и долго расспрашивала про причины и подробности вчерашнего дебоша. Никифор был в плохом расположение духа, и на любой вопрос отвечал, что ничего не помнит.

– А мой то, чего учудил! – пожаловалась она. – Говно домой притащил. Я с утра чувствую, воздух в прихожей какой-то тяжелый и понять не могу, откуда воняет. Всю обувь обсмотрела, за входной дверью глянула, может, думаю, кот соседский нагадил, нет ничего. Так все утро и промучилась, пока Степа не встал и в куртку за жвачкой не полез. Куртку пришлось выбросить, не жалко. Ей уж сто лет в обед. Но я одно не понимаю, как у него это дерьмо в кармане-то оказалось? Сам он ничего не помнит, только глазами хлопает и извиняется. Никифор, говорит, меня должно быть с панталыку сбил. Ты не помнишь, чего вчера было?

Никифор поводил рукавицей по рукоятке ледоруба, выцарапывая из памяти обрывки вчерашнего разговора.

– Так это, – наконец выдавил он. – Он вроде вчера в депутаты готовился, про родину спрашивал, про народ… А потом нас из подъезда поперли, и он по дороге домой это нашел…- Никифор нарисовал в воздухе неровный овал. Покажу, говорит, Маргарите, как люди родину любить умеют…

Судя по выражению лица, Маргарита Владимировна из всей этой несуразицы ничего толком не поняла. Она только покачала головой и, распрощавшись с Никифором, пошла по своим делам, а Никифор еще долго стоял и смотрел ей вслед, как бы пытаясь объяснить самому себе подробности вчерашнего научного исследования.

Author: adaniff

more info on adaniff.com

One thought on “Никифор и сравнительная лингвистика”

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out /  Change )

Google photo

You are commenting using your Google account. Log Out /  Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out /  Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out /  Change )

Connecting to %s